Другие размещают свои руки на коленях, их щеки красные, а жар воспоминаний моих рук, касающихся их, уговаривает их внутреннего нарушителя выйти и поиграть.
Как только я замечаю ее появление среди остальных дам, у меня в животе образуется что-то горячее и тяжелое. Это пытка. Это облегчение. Это чертово смущение. Я слишком раздражен, слишком озабочен, и пошло все, что я могу сейчас с этим поделать, на хер. Меня охватывает порыв, и я шагаю к ней, когда она занимает свое место.
— Поднимайтесь, — командую я.
Я не прошу. Я никогда не прошу того, что хочу.
— Простите? — спрашивает Эллисон, наморщив лоб. Я хочу дотянуться и разгладить эти маленькие морщинки, но я не делаю этого. Я не абсолютно самовлюбленный человек."
"— Вставайте, Элли, — я протягиваю ей руку, которую она осторожно изучает, прежде чем принять. Ее ладонь теплая и мягкая... именно такая, как, по моему представлению, она должна быть. Одновременно поправляя сзади свое платье, она встает, сокращая небольшое пространство между нами.
Я держу ее руку немного дольше, чем должен, затем тяну ее назад.
— Повернитесь. Позвольте мне увидеть вас.
— Чт... Я не понимаю, что...
Мои руки на ее плечах, их дерзость застает ее врасплох и заставляет тяжело дышать. Направляя, я поворачиваю ее на сто восемьдесят градусов.
— Это то, что определяет, будет мужчина трахать вас или нет, дамы. Упаковка. Обаяние. Искушение, — я разворачиваю ее к себе, позволяя этим бирюзовым глазам меня беззастенчиво буравить.
Я не могу отвернуться. Я, черт возьми, даже моргнуть не могу. Я говорю с ней, как будто она единственная в комнате, но все же я убеждаюсь, что мой голос доходит также до других жаждущих ушей. — Мужчины — существа визуальные. Им нужно быть соблазненными. Взволнованными. И хотя платья с А-силуэтом13 и балетки могут быть целесообразными — это не сексуально.
— Это «Александр Маккуин»14! — усмехается она.
— Это уродливо как смертный грех. К черту лейблы.
Сперва расширяются ее глаза, затем от смущения розовеют ее щеки.
Потом мои слова проникают глубже, и на этот фарфоровый холст с рыжевато-коричневыми веснушками прокрадывается боль. Я не хочу ее обижать, но дерьмо, правда ранит. Проклятье, ранит, как какая-то сволочь.
Прежде чем она запротестует, я касаюсь ее волос, вытаскивая серебряные шпильки, что скрепляют их в практичный пучок. Пламя каскадом ниспадает по ее спине, рассыпаясь по лицу и целуя ее плечи.
