Где-то тут был подвох.
— Стишок сочинить поможешь?
— Пардон, Мишель, какой стишок?"
"— Какой-нибудь. Здесь так ухаживают, понимаешь ли. Мне объяснили. Стою я, понимаешь ли, на веранде какого-то дома, дурень-дурнем, а передо мною — она, госпожа Садако. Смеется, веером играет. У меня язык к гортани прилип. Тут какой-то японец выскакивает невесть откуда — и ну болботать по-своему. Я ни бельмеса не понимаю, только вижу, что он сердится. Вдруг на тебе — другой. Из темноты, как чертик из табакерки, тирьям-пам-пам.
На первого прикрикнул, а мне объяснил по-русски этикет: оказывается, чтобы завязать знакомство с дамой, надо послать ей стихотворение. Поможешь? Я в стихосложении полный профан.
— Боюсь, что и я тоже, — покачал головой Лопухин. — Все писал, кроме стихов.
На душе отлегло. Стало понятно: Иманиши не подвел, цесаревича «пасли» на совесть.
— Так ведь нужны японские стихи, Николас! Японские! Мне тот второй, уж не знаю, кто он, дворецкий, наверное, растолковал правила: всего три строчки, пять слогов в первой, семь во второй и в третьей снова пять, а всего семнадцать.
Рифмы не надо. Называется — хайку. Неужто мы с тобой вместе не сочиним, а? Я уж попробовал, слушай:
Гороховый супСъеден, а радости нет:Вздутие кишок.Все по канону! Одно плохо, Николас: надо бы в трех строках соединить приземленное с возвышенным. О луне написать, например, или о вишне, или об облаках вокруг Фудзи, или даже о лягушке в пруду. Мне объяснили. Я теперь все про японскую поэзию знаю.
Еще неплохо бы подпустить любовного томления. Бессонница, мол, от любви. — Цесаревич всхохотнул. — А ведь правда! Ночь не спал и не хочется. На, пей кофе. А ты, Карась Ершович, иди, не маячь, не до тебя нам…
Кофе обжег губы. Лопухин сделал вид, что задумался. После практически бессонной ночи душа как-то не лежала к стихосложению. Да, по правде говоря, в число талантов графа Лопухина поэзия никак не входила.
Цесаревич загибал пальцы, считая слоги, шевелил губами — сочинял.
«Счастливчик, — думал о нем Лопухин со странной смесью раздражения с умилением. — По лезвию бритвы ходит и не замечает того. Но почему он не пьян, как сапожник? Неужели из-за того, что влюбился в какую-то госпожу ивового мира?»
— Есть! — разостно вскричал цесаревич, перестав загибать пальцы. — Готово. Слушай:
Ночью не уснуть:Отчего же меня такЕдят комары?— Гм, — сказал граф. — А где же тут возвышенное?
— Верно, — огорчился цесаревич.
