Но главный жар давали не стены и не наглое солнце…
В комнате (великой княжне еще предстояло привыкнуть к слову «камера») площадью в каких-нибудь пятьдесят квадратных аршин стояли или сидели прямо на цементном полу не меньше трех-четырех десятков женщин. И боже, что это были за женщины!
Потные, распаренные торговки с Хитрова рынка, одетые в рвань, провонявшую их товаром: тухлой селедкой и мясом животных, выкопанных, должно быть, из скотомогильника… Бойкие бабы всех возрастов, нарумяненные чуть ли не толченым кирпичом, с подведенными углем бровями, с запудренными синяками, с манерами, не вызывавшими сомнений в презренной профессии… Нищенки с растравленными язвами… Человеческие развалины в ужасных отрепьях, воняющие клоакой, с провалившимися носами…
За свои девятнадцать лет великая княжна не падала в обморок ни разу — ну если не считать того случая, когда примеряла корсет и сама же заставила камер-метхен затянуть его со всей силы.
Сейчас на ней не было корсета, но обморок уже подступил вплотную — готова, мол, голубушка? Я здесь.
"
"Ничего. Оперлась о шершавую стену, постояла так немного — справилась. Не хватало еще обмякнуть среди такой публики или, что еще хуже, забарабанить в дверь, завопить о помощи, признаться ко всеобщему глумливому удовольствию в том, кто она есть на самом деле… Дочери императора не жалуются. Не дождетесь.
Сейчас же ее толкнули с бранью — место возле стены, оказывается, считалось привилегированным. Оно и понятно: на стену можно опереться, а не держат ноги — садись на цементный пол и привались к стене спиною.
Всюду жизнь, а где жизнь, там борьба за первенство. Где жизнь уродлива, там и побеждают уродливые организмы… Наблюдательная великая княжна тотчас заметила, кто расположился возле стен. Опытные уголовницы. Кто попал в камеру, тот сразу начинает выделять их в любой толпе…
Торговки и нищенки были вторым сортом. А третьим — женщины, попавшие сюда, как видно, случайно. Этим достались худшие места, и несчастные сбились в кучку, точно овцы, окруженные волчьей стаей.
Катенька заметила несколько быстрых взглядов, как будто невзначай брошенных на ее скромное, но пока еще опрятное платье. Ужас! Неужели для них и эта малость — добыча? Есть ли предел падению человека?
По-видимому, страшная жара не располагала к хищническим действиям, и алчные взгляды остались только взглядами. А больше отнять и нечего — ридикюль забрала полиция… Кстати, что в нем?
Пашпорт. Худо это или нет — трудно сказать. Авось кривая вывезет, как говорят в народе.
