Едва «горничная из провинции», покинув Дурасовский переулок, ступила на брусчатку Покровского бульвара, как слух ее был подвергнут атаке: истошные крики, женский визг, заливистые полицейские свистки. По бульвару бежали люди. Какая-то баба, ужасно одетая и в грязном платке, толкнула на бегу великую княжну и облаяла ее матерно, вместо того чтобы извиниться. Потом вдруг бабахнуло, да так громко и резко, что Катенька подпрыгнула и заозиралась. Народ кинулся врассыпную.
От Большого Трехсвятительского к Дурасовскому бежал, пересекая бульвар, мужчина в щегольском картузе, вышитой косоворотке и плисовых штанах, заправленных в сверкающие сапоги.
На бегу остановился на мгновение, обернулся, оскалился по-волчьи, вскинул руку — трижды оглушительно бабахнуло.
И сейчас же слева, со стороны Яузского бульвара отозвалось хлопками иного рода — не столь громкими, но хлесткими, как удары плети. Среди деревьев замелькали фигуры в черном и зеленом, быстро перебегая, припадая, целясь…"
"У Катеньки ноги вросли в брусчатку.
Она только и поняла, что бегущий человек в плисовых штанах отстреливается от полицейских и солдат, действующих заодно, и что пули так и свищут вокруг. Взвыв дурным голосом, с размаху села на тротуар толстая баба, полыхнуло на рукаве ее кофты алое пятно. Бегущий в плисовых штанах вдруг нырнул вперед, перекувырнулся, вскочил, дико озираясь, следал два неуверенных шага, крутнулся винтом и выронил револьвер. Следующая и последняя пуля угодила ему точно в лоб, выбив из затылка какие-то брызги, и заставила картуз и его хозяина падать на мостовую порознь, причем хозяин упал раньше — ну просто как набитый тряпьем мешок.
Все это было так просто! Так невероятно и так просто!
Такое не могло происходить на глазах великой княжны. Да что там — вообще не могло происходить!
Однако происходило.
Отчаянно звоня в колокол, навстречу бегущим несся по Покровскому пожарный обоз, и люди шарахались из-под копыт во все стороны.
Пожар?.. Ничего нельзя понять. Какой пожар со стрельбой на улицах?
Что-то вжикнуло возле самого уха, и только потом хлесткий удар винтовочного выстрела достиг слуха. Мгновенно перетрусив, Катенька побежала назад, в свой дурацкий Дурасовский…
— Сто-о-ой! — тотчас загремело в спину, очень близко. — Сто-ой, стерва, стреляю!
Позднее великая княжна спрашивала себя, отчего она остановилась — рассудок приказал или страх? Трудно сказать.
