Один матрос рассадил руку и был сведен в лазарет. Мичман Корнилович разбил нос, кувыркнувшись впотьмах через мешок с углем, и обратился к командиру с просьбой приказать расчистить проходы. Куда девать уголь? А почему бы не свалить хотя бы часть мешков в каюте некоего отсутствующего статского советника? Пропадает же помещение… Опечатано? Ну так что же! Поместить туда уголь под надзором, как арестованного, и вновь опечатать!
Пыхачев сердито отказал, но в тот же день держал совет с Розеном. Полковник рубанул сплеча:
— Хорошо сделали, что не позволили.
Вы знаете, какие бумаги могут храниться у статского советника из Третьего отделения, и необязательно в несгораемом шкапу? Лично я не знаю и знать не желаю. Попасть под жандармское следствие — благодарю покорно!"
"Каперанг сочувственно покивал, затем вздохнул и перекрестился, вспомнив Лопухина. Снаружи было не понять, какая мысль пробежала в голове Пыхачева. Может быть, такая: «Эх, Николай Николаевич… Сами погибли, а мне головная боль», — а может быть, и такая: «Бывает же… Из Третьего отделения да к тому же статский — а ведь геройски себя вел! Геройски и погиб…»
Но Розен угадал, что каперанг подумал именно о Лопухине и ни о ком ином.
— Оставьте, Леонтий Порфирьевич, — сказал он грубовато. — Успеете еще заказать молебен по покойнику. Может, еще и не придется. Что мы, в сущности, знаем? Что Лопухина шибануло за борт — и только. Не удивлюсь, если он жив. Не всякий человек в воде тонет.
— Что вы хотите этим сказать? — приготовился оскорбиться Пыхачев.
— Только то, что сказал, а не то, о чем вы подумали. Лопухин — боец и умница, хоть и из Третьего… Притом слуга его за ним прыгнул. Вполне допускаю, что оба живы.
— Ну, если живы, тогда они в плену у исландских пиратов, а это, говорят, хуже смерти… — Пыхачев вновь перекрестился.
— Кому в конце концов придется хуже — им или пиратам, еще неизвестно, — задумчиво произнес Розен.
— Вы что-то знаете?
— Не больше вашего, Леонтий Порфирьевич. Просто такое у меня впечатление.
А отчего оно такое — не спрашивайте, не смогу ответить.
Больше никто не вел разговоров о Лопухине. А мешки с углем остались там, где были.
С каждым днем все сильнее наваливалась жара. Ветер не приносил заметного облегчения. Пользуясь ровным пассатом, «Победослав» продолжал идти генеральным курсом, понемногу спускаясь к югу, и в полдень солнце нещадно жарило, зависнув почти в зените. Тень от грот-мачты не достигала фальшборта.
