Оба никак не отреагировали на столкновение. Это ваша ошибка, господа! Ты ее засветил, Хартман, ублюдок!»
Коган приехал поздно ночью. Группа была в сборе. Сосновский отпивался горячим душистым травяным чаем и держал на лбу мокрую тряпку. Буторин лежал на диване, положив руку на глаза, чтобы яркий свет не мешал спать. Шелестов колдовал возле карты города, в который уже раз пытаясь понять, куда радисты уходят сразу после передачи. Одну рацию взять удалось, и радист, которого взял Буторин, начал давать показания. Но этого мало.
Пока вторая рация не под контролем разведки, ситуация может измениться в корне. Конференция еще идет, вероятность покушения все еще велика, что бы там ни говорили информаторы из Берлина.
– Ага, не спится? – рассмеялся Коган, войдя в комнату.
Шелестов оживился и бросил на стол карандаш. Сосновский посмотрел на Бориса тоскливыми глазами и отхлебнул еще чая. Только Буторин никак не отреагировал, продолжая лежать и ровно дышать, как младенец.
– Вот, ребята. – Коган положил на стол картонную папку с завязками и погладил ее рукой.
– Неожиданный подарок судьбы. Уломал американцев, чтобы дали возможность поговорить еще раз с этой самой Зухрой, которая как-то была связана с попытками диверсий на трассе перегона. Никакого отношения она к подготовке покушения, конечно, не имеет, ее вообще использовали втемную. Но вот до чего не додумались американцы и до чего додумался я. Я попытался разговорить ее, чтобы она описала внешность того, кто завербовал ее и был с ней на связи, и получилась вот такая картина маслом: вербовал ее европеец, а связниками были иранцы, которых она толком и не видела, просто приходили какие-то угрюмые личности, говорили пароль и передавали приказ, что и как делать.
В основном заставляли ее знакомиться с русскими шоферами и сердились за неудачи. Хорошо, что у наших шоферов все же с дисциплиной порядок.
– Ну, мы все это знаем, ты покороче не можешь? – тихо проворчал Сосновский, прижимая мокрую тряпку ко лбу.
– Похмелье? Бывает, – язвительно отозвался Коган и продолжил, обращаясь в основном к Шелестову: – Так вот.
Зухра, оказывается, очень хорошо рисует. Еще в детстве рисовала портреты тех, кто был рядом, своих домашних. Ну как портреты – просто карандашом лица рисовала. Но у этой женщины, определенно, талант. Она мне изобразила человека, который ее завербовал, запугал и заставил работать на него. Национальность этого человека Зухра определить не смогла, но портретик можете лицезреть.
И Коган положил портрет на стол.
