Сосновский с Коганом и двое офицеров НКВД уже открывали двери покореженной машины и вытаскивали оттуда людей. Одного, в костюме, ударили в живот, вырвали из его руки автомат и уложили на землю, заведя руки за спину. Второй выбрался сам, но зажимал разбитое лицо, руки у него были в крови. Женщину вынесли на руках и уложили в тени под деревом.
Сосновский достал фляжку с водой и побрызгал женщине на лицо. Она открыла глаза, забегала ими по сторонам, а потом уставилась на Михаила.
И начала пятиться, отползая от него.
– Ну что вы, мисс? – улыбнулся Сосновский. – Не пугайтесь так, а то у меня появится комплекс неполноценности. Я, знаете ли, привык нравиться женщинам. Меня зовут Михаил. Можно Мишель или Майкл. А вы, видимо, Кэтрин Робертс? Или все-таки капитан Эмилия Фергюсон?
Уинстон Черчилль умел владеть лицом. После встречи с Рузвельтом он уселся в любимое кресло с сигарой и принялся диктовать секретарю тезисы для своего выступления по позиции Великобритании.
– Второй фронт. Да, в любом случае его надо открывать, иначе пирог поделят без нас. Проклятье, придется отдать Балканы. Но для нас было бы лучше не пускать советские орды на Балканы и высадиться там самим. Ладно, хорошо, пусть во Франции. Так мы бы не пустили их в Европу и не отдали Польшу.
Теперь многое нам не по зубам. Мы предложим начало операции на май следующего года.
– «Декларация об Иране», Польский вопрос? – спросил секретарь, следуя карандашом по пунктам.
– На Иран наплевать. Хотя месторождения нефти здесь богатые. Русские плотно сели здесь. Эта их дружба с Ираном нам еще выйдет боком позже. Польша? Ладно, у нас есть еще польское правительство в Лондоне и Армия Крайова на пути у русских и в их тылу.
Посмотрим, что они смогут сделать. Пообещать мы можем многое, но решает народ. – Черчилль скупо засмеялся. – Важнее сейчас другое. Рузвельт выторговал у русских их участие в войне с Японией.
– Сталин проигрывает, – улыбнулся секретарь.
– Дурак, он переиграл нас всех! – оборвал секретаря премьер-министр, и лицо его налилось кровью."
