Переполненная волнением душа молодого человека в поезде приняла все в себя, поверила. Еще бы не поверить, когда ты переезжаешь со своего хутора – пусть и богатого, пусть с поголовьем коров аж в шестьдесят штук – в Великую Германию. И когда после прибытия в карантинной зоне к молодым людям подошел высокий человек со строгим взглядом и отменной выправкой, Юрген, как и еще несколько парней, был готов на все. На все ради своей новой родины, которая снизошла и приняла своих крестьянских детей, чтобы сделать их повелителями мира.
Которые могут вернуться вскоре на свою историческую родину, но уже как настоящие арийцы, заслужившие право повелевать низкими народами во славу рейха и великого фюрера.
Но вот незадача! Стрелять в затылок выстроенным по краю земляного рва женщинам и детям на оккупированных территориях было почему-то просто и не страшно. Сжигать села в Белоруссии было не страшно и даже как-то весело. А вот здесь, в Иране, веселья оказалось мало. Жара, пыль, грязь и странное ожидание. А еще страх. Страх ходить среди этих самых русских.
Страх понимать, что три такие большие державы объединились против Германии. Этот страх разъедал изнутри.
Сегодня ночью все как-то треснуло, развалилось в одночасье. Когда помощника Юргена схватили в темноте какие-то люди в гражданской одежде, он понял, что это провал; что советская, американская и британская разведки все наверняка знают и это конец, уже не выбраться и не исчезнуть. И он начал стрелять, побежал, не зная куда. Все горело в голове огнем страха, паники.
Смерть! Не чужая, не гипотетическая, а его собственная вот тут, рядом! И она хочет схватить, нагнать его! Эта смерть ударила огненным хлыстом по ногам Юргена и опрокинула его лицом на асфальт.
Он сидел на стуле, накачанный обезболивающим, и все еще не верил, что жив, что смерть отпустила его, не забрала. Может, просто дала отсрочку? Он смотрел на этих людей – на русского и второго, кажется, американца – и осознавал, что именно от них зависят его жизнь и смерть. Вон тот, с еврейским лицом, стрелял в Юргена и не убил.
А кто мешает ему вывести сейчас его во двор и пристрелить? Да что там во двор – прямо здесь, на этом стуле! И Юрген отвечал, говорил торопливо, сбивчиво, лишь бы вымолить жизнь, не рассердить этих людей, заслужить снисхождение. Он уже и не думал о том, что немцы – высшая раса, а все остальные – «недочеловеки». К черту это все! Жить бы только, только бы жить, и все!
Коган решил взять допрос в свои руки:
– Так, давай сначала и по порядку.
