— Сожалею, что была такой невнимательной. Не будь я такой, поняла бы, что тебе приходится терпеть. Я вела себя эгоистично.
Я смеюсь:
— Сьюзан, нет ничего плохого в твоем поведении.
— Я закончила, — говорит она. — Можешь дать мне то полотенце?
Я закрываю глаза и поворачиваюсь, чтобы она могла взять полотенце у меня из рук. Затем в ванную заходит Тереза, заплетая волосы в косу, Сьюзан просит у нее запасную одежду.
Когда мы выходим из ванной, на мне джинсы и черная рубашка, такая широкая сверху, что соскальзывает с моих плеч, а на Сьюзан мешковатые джинсы и белая рубашка Искренних.
Она застегивает ее до горла. Скромность Отреченных граничит с дискомфортом.
Когда я снова вхожу в большую комнату, некоторые из Афракционеров выходят с банками краски и кистями. Я наблюдаю за ними, пока дверь не закрывается.
— Они собираются написать послание для других безопасных домов, — говорит Эвелина за моей спиной. — На афишах. Коды основаны на личной информации — на любимом цвете, домашнем животном из детства и так далее.
Я не понимаю, зачем она рассказывает мне что-либо о кодах Афракционеров, пока не оборачиваюсь и не вижу знакомое выражение в ее глазах — его я видела у Джанин, когда она говорила Тобиасу, что нашла сыворотку, с помощью которой можно его контролировать — гордость.
— Умно, — говорю я. — Твоя идея?
— Да, — она пожимает плечами, но меня не одурачить. Она уж точно неравнодушна. — Я была Эрудитом прежде, чем стала Отреченной.
— О, — говорю я. — Не смогли продолжить академическую жизнь?
Она не попадается.
— Что-то в этом роде, — она останавливается. — Думаю, у твоего отца были те же мотивы.
Я почти отворачиваюсь, чтобы закончить беседу, но ее слова давят на мозг, будто она руками сжала мою голову.
— Так ты не знала? — хмурится она. — Прости. Я забыла, что члены фракций редко обсуждают свои бывшие фракции.
— Что? — спрашиваю я скрипучим голосом.
— Твой отец был рожден в Эрудиции, — отвечает она. — До смерти его родители дружили с родителями Джанин Мэтьюс.
Твой отец в детстве играл с Джанин. Я видела, как в школе они передавали друг другу книги.
Я представляю себе взрослого отца, сидящего со взрослой Джанин за столом в нашем старом кафе с книгой между ними. Идея кажется такой нелепой, что я толи фыркаю, толи смеюсь. Это просто не может быть.
Хотя.
Хотя: он никогда не говорил о своей семье или о своем детстве.
Хотя: он никогда не вел себя, как человек, выросший в Отречении.
