– Надежда Федоровна, а давайте я с Егором схожу. Пусть он поможет выбрать любимое мамино платье. Тем более, что ему свои вещи все равно надо собирать. Почему-то мне кажется, что он будет против, если кто-то сделает это за него. Он удивительный мальчик. Я права?
– Да, Машенька, права. Варя его правильно воспитывала! – она порывисто вздохнула и отвернулась, – прости. Да, пожалуй, так будет даже лучше.
Дом Егорки и его мамы оказался очень маленьким и состоял из маленькой кухни и двух комнат. Спальня у мамы и сына была общей, в ней стояло две кровати по разным стенам, между ними стояла тумбочка и стул – вот и вся обстановка в спальне.
В другой комнате стоял старый продавленный диван, кресло, старенький телевизор в углу, письменный стол и трехстворчатый шкаф с зеркалом в полный рост. Такие шкафы были когда-то в каждой семье. За одной створкой были полки, на которых лежали полотенца, постельное белье и нижнее белье хозяев. За двумя другим створками висела одежда, причем, в этой семье она висела в нем вся, от двух платьев Варвары, до двух же курток – мамы и сына.
Там же стояли старенькие кроссовки и одна пара туфель. В шкафу царил идеальный порядок, впрочем, как и во всем домике.
– Вот одежда мамы! – показал мне на полку Егор и, распахнув две другие створки, – и вот мамины платья. Только маме нравилось другое платье.
– Да? Какое?
– Там, в витрине магазина, – мотнул неопределенно головой мальчик, – мама всегда на него смотрела, когда мы мимо проходили.
– Да? Покажешь мне его? – план у меня родился сразу, как только я увидела одежду Варвары.
Эта маленькая семья жила очень бедно. Настолько, что хоронить в этом было нельзя. Вот парадокс: ходить Варвара в этом могла, а хоронить её в этом было бы неприлично.
– Что? – Егор недоверчиво смотрел сейчас на меня.
– Я подумала, раз маме так нравилось то платье, то пусть оно у неё будет. Хотя бы и сейчас. Как считаешь?
– Да!
А дальше произошло то, что и должно было случиться, Егор расплакался. Я присела и обняла мальчика.
Егор плакал молча, сотрясаясь всем своим худеньким тельцем, уткнувшись мне в шею.
– Ты поплачь, Егорушка, поплачь! Передо мной можно. Я пойму. Я сама когда-то очень давно похоронила маму, – я гладила Егора по вихрам и говорила:
– Мне тогда тоже очень надо было поплакать, только я не могла. А ты поплачь, это хорошо, это надо! Мужчины не плачут просто так. А ты и не просто так. Так что, тебе можно. Ты не думай, я никому не скажу.
