Он был красив. Невероятно красив. Настолько, что это причиняло боль. Красота, которая могла разрезать ваше сердце, как нож, убийственно острый. Его чёрные волосы небрежно падали на лоб, а глаза — две ночные бездны, мрачные и глубокие — затягивали в себя, как в капкан, из которого не выбраться и не сбежать. Они были обрамлены густыми длинными ресницами, которые казались совершенно неуместными на таком суровом лице, но одновременно делали его взгляд чуть мягче.
И всё это контрастировало с ужасными шрамами. Шрамами, которые исказили бы лицо любого другого, на нём выглядели как знаки мужества.
Они словно рассказывали о пережитой боли и его невероятной силе. Один особенно длинный шрам пересекал его левую щёку, спускаясь к подбородку, и каждый раз, когда его губы слегка кривились в улыбке, этот шрам как будто оживал, напоминая о какой-то чудовищной и не забытой трагедии. Не забытой им. Такое не забывается…Ведь кто-то это сделал, кто-то нанес эти страшные раны.
Я опустила взгляд ниже. Его губы. Они были чувственными, полными, с мягкими изгибами, они словно олицетворяли самый грязный грех.
Аккуратная щетина подчеркивала контуры его подбородка, делая его лицо ещё более мужественным, добавляя ему грубого обаяния. Щетина была короткой и ухоженной, каждый волосок был на своём месте, что говорило о его педантичности, о том, что за внешней дикостью скрывалась аккуратность и контроль. Он не спешил. Его движения были медленными, уверенными, будто он точно знал, как действовать, чтобы вызвать максимальный отклик.
Когда он взглянул на меня, его взгляд словно прожигал мою кожу. Я не могла отвести глаз, как бы сильно ни хотела. Ахмад был словно живое воплощение желания, и, как ни странно, мне захотелось приблизиться к нему, прикоснуться, чтобы проверить, что он реальный. Боже…секунду назад я дрожала от ужаса.
— Вы пришли насиловать меня? — сорвалось с моих губ прежде, чем я успела подумать. Голос прозвучал хрипло, но удивительно твёрдо.
Ахмад остановился, его взгляд на мгновение затуманился, а затем уголки его губ изогнулись в едва заметной усмешке, но она была какой-то вымученной и горькой.
— Насиловать? — он произнёс это слово так, будто пробовал его на вкус. — Я никогда не трону тебя против твоей воли, Вика.
Его голос был низким и мягким, как шёпот ночного ветра. Но за этой мягкостью скрывалось что-то неуловимое, какое-то безумное обещание. Я почувствовала, как моё сердце сжалось в ответ, а в груди возникло странное напряжение.
