И как обрадовалась, когда поняла, что он не опасен.
Я взглянула на него, задумавшись, стоит ли продолжать. Он может подумать, что я ненормальная.
Увидев сомнение в моих глазах, он сказал:
– Все в порядке, ты можешь мне доверять.
Не могу, но очень хочу.
– Я разговаривала с ними. Наверное, это прозвучит странно, но мне казалось, что они слышат меня и понимают. После часов, проведенных в тропическом зале, мне становилось легче. Они будто забирали все то, что беспокоило мое маленькое сердце.
– Я не считаю это странным, – ответил он, поглаживая кончиками пальцев мое плечо.
– На мой седьмой день рождения мама подарила мне куклу. – Наши с Рэем взгляды встретились. – Я никогда не любила кукол. Папа оказался куда более внимателен к моим увлечениям, он не смог приехать сам из-за работы, но прислал мне подарок в качестве извинения. Это была Урания мадагаскарская в деревянной рамке. Так у него появилась своеобразная традиция, когда он отменял со мной встречу из-за занятости, то присылал мне бабочку и маленькую записку «я тебя люблю».
Это значит, что он облажался и раскаивается, – вздохнула я, опуская голову и разглядывая макушку Чарли. – Они много значили для меня. Глядя на них, я понимала, что в мире есть человек, который любит меня. Когда Трейси с друзьями растоптали их, в моей коллекции было тридцать восемь бабочек. Тридцать восемь раз, когда он подвел меня, понимал это и сожалел.
– Сколько их сейчас?
– Ни одной, потому что с того дня он не подводил меня. Один мой звонок, одно сообщение – и папа приезжал.
Он не подвел меня ни разу с того момента, как забрал меня из семьи Холстед. Работы у него прибавилось, ведь мой отец был, пожалуй, слишком успешен в своей профессии, высокомерно прозвучит, но он был лучшим и стал уже своего рода легендой.
Рэй обдумывал мои слова какое-то время, а затем, что-то решив для себя, немного сполз по спинке скамейки и запрокинул голову. Повторив за ним, я принялась рассматривать ночное небо: луну и миллионы ярких огоньков.
– В детстве я не понимал, почему звезды мерцают, а луна – нет.
Дедушка объяснял, что ни то, ни другое не мерцает, все дело в атмосферном слое, который можно сравнить с неровным стеклом. Нам лишь кажется это мерцание, – рассказывал он, бездумно покачивая коленом, и это движение выдавало его волнение. – Мне было тринадцать, когда он объяснил мне это, пять лет назад он умер, но я помню все его рассказы, будто услышал их только вчера.
– Твой дедушка много значил для тебя.
