Однако Елена Осиповна, жена Утесова, всегда славилась своей чрезмерной экономией. Характерный пример: дом Утесовых славился купеческим безудержным размахом. Владимира Маяковского, Исаака Бабеля, Михаила Зощенко, Исаака Дунаевского еженедельно кормили рябчиками, осетрами, черной икрой, стол сиял столетним хрусталем, двухсотлетним фарфором… А вот скромной театроведке Людмиле Бурлак, на протяжении трех лет ежедневно приходившей в дом к Утесовым, чтобы помогать артисту в работе над воспоминаниями, ни разу не предложили даже чашки чая…
Утесов вполне разделял любовь жены к экономии — даже на хорошеньких женщин, которых, женившись, вовсе не забыл, он предпочитал совсем не тратиться.
Одна актриса из театра Немировича-Данченко вспоминала: когда Утесов впервые напросился к ней домой, она бегала по знакомым и занимала деньги на угощение. Удалось раздобыть бутылку водки, две банки бычков в томате… Увидев стол, Утесов удивился: «У тебя что, больше ничего нет? Надо прислать тебе корзину от Елисеева», — и… ничего не прислал.
А на следующий день на столе снова были одни бычки, и снова Утесов удивлялся.
Когда его упрекали в изменах жене, он отвечал: «Не волнуйтесь, Лена не в обиде. Моего еврейского сердца хватит на всех». Но однажды Утесов влюбился не на шутку, и даже, собрав чемоданчик, ушел к очаровательной и юной партнерше по спектаклю, Елизавете Тиме. Был февраль, метель, лютый холод. Елена Осиповна купила подводу дров, прислала к дому Тиме вместе с запиской: «Топи. Следи за здоровьем Леонида Осиповича».
Он первый нашел записку. Собрал чемодан и отправился домой. С тех пор Елена Осиповна старалась держать романы мужа под строгим контролем, не позволяя им перерасти во что-либо серьезное. Она вообще стала одерживать верх над Утесовым, а он все охотнее и охотнее подчинялся…
В 1929-м году артист поехал посмотреть Европу (тогда еще железный занавес не опустился до конца). Особенно интересного он там ничего не нашел, за исключением нового музыкального стиля — джаза. Приехав в Москву, Леонид создал свой джаз-оркестр, но не простой, а театрализованный, разыгрывавший целые музыкальные представления.
Публике очень нравилось, а вот чиновники, отвечавшие за репертуар советских артистов, считали джаз чуждым советскому искусству.
В 1935 году разгорелся спор из-за песни «С одесского кичмана». «Успех был такой, что вы себе не представляете, — рассказывал в интервью Леонид Утесов. — Вся страна пела. Куда бы ни приезжал, везде требовали: «Утесов, “С одесского кичмана!”.
