– Ты идешь? – крикнул он пехотинцу, который сидел у канавы и перевязывал ногу.
– Да.
Какая-то девчушка, совсем еще дитя, схватила его за руку и потащила в уличное кафе. Помещение было заполнено солдатами. Одни, бледные и молчаливые, сидели на полу, другие стонали на кожаных диванах. В удушливом воздухе стояла кислятина.
– Выбирай! – сказала девочка с легкой ноткой сожаления в голосе. – Они уже все равно никуда не пойдут.
В куче одежды на полу он нашел шинель и фуражку. Она подала ему вещмешок, помогла надеть патронташ и пояс, показала, как заряжать ружье, держа его на коленях.
Он поблагодарил ее, и она вскочила на ноги.
– Вы иностранец!
– Американец, – бросил он, направляясь к двери, но девочка преградила ему путь.
– А я бретонка. Мой отец там, возле пушек вместе с пехотинцами. И он застрелит тебя, если ты шпион.
Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, затем он со вздохом наклонился и поцеловал ее.
– Молись за Францию, детка, – прошептал он, и губы ее дрогнули в улыбке:
– За Францию и за вас, мсье!
Он перебежал через дорогу и прошел сквозь ворота.
Оказавшись снаружи, он встал в шеренгу и двинулся вперед. Проходящий мимо капрал окинул его взглядом и позвал офицера:
– Ты из 60-го! – прорычал он, указывая на номер фуражки.
– Нам тут франтиреры не нужны, – добавил офицер, заметив гражданские брюки Трента.
– Я хочу быть добровольцем, вместо товарища, – сказал Трент, и офицер, пожав плечами, прошел дальше.
Никто не обращал на него внимания, разве что кое-кто поглядывал на его брюки.
Они шли по глубокой стякоти, вспаханой колесами и вымешенной копытами лошадей. Солдат перед ним подвернул ногу в обледеневшей колее и со стоном брел к краю насыпи. Равнина по обе стороны дорога серела тающим снегом. Тут и там за поломанными живыми изгородями стояли повозки с белыми флагами и красными крестами. Иногда на козлах сидел священник в рыжей шляпе и рясе, иногда – калека. Одной из повозок правила сестра милосердия. Вдоль дороги теснились безмолвные пустые дома с зияющими дырами в стенах.
Дальше, в зоне обстрела, не осталось человеческого жилья, лежали груды мерзлых кирпичей и чернели ямы погребов, кое-где запорошенных снегом. Солдат позади без конца наступал Тренту на пятки, чем изрядно ему досаждал. Убедившись в преднамеренности этого действия, Трент оглянулся, чтобы прикрикнуть, и очутился лицом к лицу к сокурсником из Школы изящных искусств. Трент вытаращил глаза:
– Я думал, ты в больнице!
Тот качнул головой, указывая перебинтованную челюсть.
