По нему, как и по всему остальному в комнате, угадывается личность хозяина: деловая литература, романы, этнические фигурки. На верхней полке нет ничего, кроме двух современных ваз, при виде которых меня охватывает знакомый зуд. Та, что слева, накренилась, и у меня руки чешутся ее поправить.
Это не мое дело, твердо говорю себе. Это не мои вазы. И проблема не моя. И вообще я туда не смотрю.
Да, но как я могу туда не смотреть? Пальцы уже зашевелились и выбивают барабанную дробь. Как можно жить с накренившимися вазами? Он что, не заметил? Его это не бесит? Я смотрю на безобразие и притоптываю ногой: вперед-наискосок-назад, вперед-наискосок-назад.
Это так легко поправить. Секундное дело. В сущности…
Все, больше не могу. Ее надо переставить. Делаю шаг вперед, протягиваю руку, и в тот миг, когда я поправляю вазу, за спиной у меня раздается голос Себастьяна:
– Эти вазы не трогали с тех пор, как их сюда поставила моя бабушка. Прямо перед смертью.
Что? О черт!
Я в ужасе разворачиваюсь и вижу Себастьяна с двумя чашками кофе.
– О господи, Себастьян, извините, пожалуйста! – выпаливаю я. – Мне не следовало… Просто она накренилась, и у меня руки чесались ее поправить. Я виновата. – Я пристыженно опускаю голову. – Вечно мне надо все пофиксить, а в результате я только все порчу…
– Не воспринимайте всерьез, – перебивает он меня. – Это я виноват: всегда всех накручиваю. Извините. Кстати, меня можно называть Себ и обращаться ко мне на «ты».
Он озорно улыбается, и я невольно смеюсь, хотя у самой все еще колотится сердце.
А вдруг это правда – про бабушку?
А если там ее прах?! От жуткой мысли меня передергивает. Ввалилась в чужой кабинет и перевернула мемориал любимой родственницы.
– Что-то не так? – Себ внимательно смотрит на меня.
– Я подумала: а вдруг там прах твоей бабушки? – бухаю я, не подумав.
– Да, неловко было бы, – кивает он. – Только, по счастью, бабушкин прах мирно покоится во дворе церкви.
Угомониться бы на этом, но у меня развязывается язык. Что такое?
– Мы развеяли папин прах над морем, – вырывается у меня.
– Это была катастрофа. Мы бросили пепел навстречу волнам, но день был ветреный, все полетело обратно, мама отмахивалась и твердила: «Майк, ступай в море, засранец, ты же туда хотел», а потом еще прибежала собака…
Я прерываюсь.
– Прости. Неважно.
Я с ужасом вспоминаю, что у Себа умерла вся семья. А я тут про прах болтаю. Заткнись, Фикси.
– Ну… – произносит Себ после паузы. – Начнем?
– Да! Прости.
