Огляделся в полутемной комнате и увидел ее.
Ариша спала, но услыхала шум и подскочила. Глаза огромные, рубашка с плеча белого сползла, освободила из плена красоту. Коса рассыпалась, и даже в ночи золотом полыхала.
— Андрей! — в глазах счастье плещется, радость такая, что через нее и взлететь-то недолго.
Шумской и отвечать не стал, обхватил, к себе тиснул, и носом в волосы зарылся. Душистые, мягкие…
— Неужто, дождалась? Думала не придешь, — голосок шелковый, нежный.
— Я мёртвый к тебе приду. Ты жди токмо. Всегда жди, — покрыл поцелуями быстрыми, жадными личико сияющее.
— Светает уж… Увидят тебя, любый, — вроде и гнала, но держала-то крепко, целовала сама, словно в последний раз видела. — Андрей, что ж так поздно? И вместе не побыть… Пора, увидят!
— Знаю…знаю, Ариша… Еще хоть миг, — пьян бы не пивом, но ею.
Подумал еще, что любая другая бы поняла — хмельной — и осердилась. А Ариша ни слова, ни полслова. Только глаза ясные сияют, полыхают любовью.
Оторвался-то с трудом, и молвил:
— Арина, отец благословение дал свое, грамоту тиснул.
Ты пойдешь ли за меня? Я и так посватаюсь, но знать хочу допрежде, — и в глаза глядит, а там снова осенняя речка, да весенний листок поблазнились в предутреннем сизом свете. Так бы и любовался.
Рыжая обомлела, брови вскинула, не веря. Так и стояла молчком, держалась крепко за плечи-то боярские.
— Слово молви, нето, — Шумской улыбался. Счастья-то полны карманы!
— Так ли? Андрюша…Ушам не верю…
— Когда я тебе врал? — вскинулся Шумской, да тут же вспомнил, как притворялся спящим-то.
Удружил, Дёмка, да и сам хорош.
Арина будто поняла, о чем думает и засмеялась. И вроде обычно, но у Андрея в голове шибко шумело от хмеля и любви, а потому целовать кинулся, за смех этот — тихий, ласкающий.
Поцелуи-то жаркие, руки смелые…Одного жаль — в подклети завозились холопы, летом-то чай, долго не поспишь. Вставали до света. Пришлось Аринку из рук выпустить и в окошко сигать. Аришка подбежала к открытой ставне, вслед смотреть, и уж там Андрей тихо прошептал.
— Через два дня жди сватов.
Аринка только головой покачала, слезу уронила.
— Не пойду, любый. Отец твой не отвернулся, так другие хаять начнут. И не уговаривай…
— Золотая, умыкну ведь! — Шумской только диву давался ее упрямости.
— Отступись, Андрей. Ведь себе на горе, — и слезы рукавом рубашонки смахнула.
— Забудь слова такие, Арина. Жди меня! — В подклети дверь уж скрипнула.
— Всегда жду …
Адрей кивнул и исчез в предутренней мгле.
