Так бы подхватилась и понеслась к реке, к Воловьей-то горушке.
Вечеряли с дедом молчком. Михаил Афанасьевич весь в думах был, на Аринку поглядывал, будто прикидывал чего. А Аринке ни до деда — лететь бы к Андрею, а там хоть трава не расти!"
"Холопья семья дневные дела поделала, Аришке отчет дала, а теперь спать расположилась. Неждан все бубнил в подклети своей, а Уля отругивалась, мол, спать мешаешь. Потом и они угомонились. Аринка тихонько и прошмыгнула на двор, а оттуда по дороге да к реке. Когда дома-то прошла чинно, когда никто уж не видел — понеслась, что ветер! Коса полощется за спиной, ноги резво несут, щеки горят, а из груди крик радостный рвется.
Дурная, как есть дурная!
Влетела в рощицу, огляделась, а нет никого. Чуть не заплакала — не дождался? Или не пришел? Долго-то печалиться не случилось. Руки горячие обняли, прижали к крепкому телу спиной, губы нежные по шее прошлись-пробежались шелковой лаской.
— Поймал, птичку, — голос Шумского приласкал не хуже поцелуя. Глубокий, нежный, но горячий, аки печь в зиму.
— Долго ли ловил, Андрей? Ведь сама в руки кинулась. — И еще один горячий поцелуй, теперь уж под ушко, сладкий такой, что не передать. — Отпусти, посмотреть на тебя хочу.
Он и повернул ее к себе мордашкой, но из рук крепких, все одно, не выпустил.
— Никак скучала?
Арина поняла токмо одно — он сам скучал, едва ли не сильнее. Вон глазами как высверкивает, грызет сердечко девичье, любовью точит. Красивый… Смуглый лик нежностью подернут, волосы густые, плечи широкие.
Рубаха богатая на ней кафтан наброшен. И что ж ответить, а? Вздохнула и призналась.
— Скучала. О тебе все мысли, Андрей. Хожу, как в тумане.
Другой бы возгордился, приосанился, а он…
— То и дорого, золотая. Я будто знаю, что думаешь обо мне. С того и жив, пожалуй. Спасибо, Арина, — голову склонил и поцеловал, она ответила и обняла за шею.
Кафтан боярский в траву упал, за ним очелье девичье… И завертел, затянул омут любвный — не вырваться. Поцелуи шелковые крепче кандалов держали, руки горячие, смелые — плен сладкий.
Тут любая бы разум обронила, а Арина и подавно — ведь любила сильно и его ответ получала, как подарок.
Трава-то мягкая и приняла их на себя, ласково коснулась, будто рада была. И Арина счастлива стала… Стыда не чуяла — какой стыд, если любовь искрами сыпет?
Андрей спустил уж рубаху с белых плеч, покрыл поцелуями грудь нежную, девичью, а Арина, бесстыдница, те ласки принимала радостно, стонов не сдерживала, будто умоляла продолжать.
