Проснулся — в голове аж гудело! Перекрестился, умыл лицо водой холодной и во двор. Морозец-то все дурное из головы выкинет. Не даст на месте стоять, бездельничать и скучать.
Службу несли до дневной трапезы, а потом уж отдыхали стоя на подворье, аккурат у крыльца. Только начали балагурить с бояричами, а тут Люба. Дёмка припомнил Аришкину науку и нос от нее отворотил, вроде как не интересна она ему. И вот хучь верьте, хучь нет, но прямо загривком чуял ее взгляд. С того малёхо взбодрился.
Тут как по заказу девчатки шли мимо — славницы.
Да такие румяные с морозу, голоса звонкие, улыбки белые. Дёмка шапку-то заломил, и давай посвистывать, бровями играть. Девушки остановились, засмеялись, да и начали шутейный разговор с пригожим Дёмкой. А тот, болтать-то болтал, но будто тянуло его туда, где Люба стояла. Все обернуться хотел. С того слегка и изумился. А опосля и обомлел, когда спиной почуял — ушла боярышня-то. Разве можно спиной-то видеть и понимать?
Вечерним временем снова наткнулся в сенях на гордячку, трепыхнулся — его поджидала?
— Здрав будь, боярич, — голос-то у нее недобрый.
— Ты, смотрю, всем подряд звезды-то с неба сулишь?
— Нет, не всем. Токмо красивым, — сказал и себя укорил за дурные слова.
— И что, верят тебе?
— А что ж не поверить? — улыбку на мордаху накинул, вроде как, бахвалился.
— Все чубатые вруны. Не люблю таких, — снова укусила, змеища.
Дёмка и осерчал!
— А мне не по душе гордячки. Вроде девка, а вроде и нет.
Смахни с нее гордость-то, так под ней и нет ничего, окромя тулова, да башки с двумя ушами.
— Вона как? Так чубатые-то токмо чубом и хороши. Срежь его, а там и не башка вовсе, а чугунок пустой, — Люба глазами сверкнула, ослепила Дёмку, опалила.
Уж неведомо, что за бес в боярича вселился, а токмо разум он обронил, хватанул Любашу-то, к стене прижал и поцеловал так крепко, что сам малёхо сомлел. Думал наказать, рот ей залепить, змеище гордой, а вон оно как вышло…
Девушка трепыхнулась было отпихнуть его, но руки-то ему на грудь и уронила… А там уж обоих искрами посекло.
Ить забылись совсем! В сенях-то кто угодно мог приметить. Опамятовали обое, когда услыхали шаги — холопка шла на стол ставить.
Дёмка боярышню отпустил, шагнул от нее, хотел слово сказать какое ни есть доброе, но припомнил Аришкину науку, жаль не ко времени.
— И ничего такого нет в тебе… Девка, как девка, — молвил, дурилка, повернулся и забыл куда идти.
