Смотрел, смотрел, и досмотрелся.
Приметил, что брови у нее вразлёт, коромыслицами, глаза как небо грозовое — серые, то ли с просинью, то ли с прочернью. Коса знатная русая. Щеки гладкие, а губы алые. А еще ножка маленькая. Так-то глянуть, на Дёмкину ладонь аккурат встанет. И ходит красиво… Стать держит. Ступает мягко, как кошка крадется… Опомнился уже тогда, когда сожалеть начал о том, что под шубкой ее ничего не видать. Округло ли? Тьфу…бесова девка!
Люба тем временем остановилась у резного столбца, снег смахнула, голову набок опустила, вроде как любовалась чем-то.
Дёмка приметил цветок резной. Подумал еще — вот дурёха, цветы любит.
С той мыслью проходил цельный день. Пока рубился на мечах с новиками, все думал. Пока умывался — мыслил. А пришло время вечерять, так и совсем с ума двинулся.
Припомнил кое-что и бегом на конюшню! Там, в пахучем сене, в теплом уголке нашел желтый какой-то цветок. Взрос в тепле-то, качался одиноко, головкой клонился к земле. Дёмка, не долго думая, сорвал, схоронил под кафтаном и пошёл урядно в боярскую гридницу — Савва Буйносов всегда к трапезе ждал.
Чай бояре, не ратники.
В сенях столкнулся с боярышней, вздохнул поглубже и как в прорубь сиганул.
— Здрава будь, Любовь Саввишна. — Та остановилась и приветила урядно, отозвалась на Дёмкины слова.
— Здрав будь, боярич.
— Прими, не побрезгуй. Подношение небогатое, но сердечное, — вытащил мятый цветок-то и сует ей в руки."
"Любочка брови вознесла, уставилась на желтое чудо, аж губы алые приоткрыла. Пока Дёмка на них смотрел, паразит, Люба взялась за тонкий стебелек, приняла дар чудной.
— Откуда? Зимой-то… — и на цветок пялится, дурка, нет бы на Дёмку посмотреть.
Тому жуть как любопытно было узнать — глаза-то с просинью или с прочернью? Замешкался, и ляпнул первое, что на ум пришло, а пришло-то и вовсе несусветное.
— Для тебя хоть звезду с неба.
Люба взглядом обожгла так, что Дёмка дышать перестал. Подумал токмо — вот так девка… Огонь блескучий.
Боярышня опомнилась первой, поклонилась.
— Спасибо на добром слове, — и пошла от Дёмки-то.
Чубатый аж взвился! Опять укусила змеища, да больно… Ведь от души дарил, а она опять гордость свою выпячивает.
За столом сидели вчетвером — боярин Савва, Буслаев, Соболев и Дёмка. Разговор шёл деловой, больше военный. Чубатый-то слушал в пол-уха, мыслями кудай-то провалился… После токмо осознал — у Любы-то глаза с просинью.
С тем и спал, а во сне чего только не узрел. И цветы желтые, и косу русую, а более всего губы алые.
