Тот аккурат опричь хоромцев своих сидел, грелся на солнышке последнем, летнем.
— Здрав будь, боярин, — Андрея внесло лихо.
— И тебе не хворать, женишок, — хмыкнул дед Мишка. — Чего глазами-то шаришься? Нет ее тут. У боярыни Ксении почитай каждый день сидит. Утешает.
— Скоро ли ждать ее? — Андрей с Буяна соскочил, бросил поводья подоспевшему холопу Луке.
— А кто знает? Ксения печалится о сыне, Аришей спасается, да Машей, — говорил дед вроде и спокойно, но Андрею почудилось, что мысль держал какую-то за пазухой.
— Андрей…вот что…
И лицом посерьезнел так, что Шумской покрылся холодным потом: а ну как беда с Аринкой?
— Что, дядька Михаил? — голос-то подсел, в хрипотцу подался.
— Идем-ка в хоромы, разговор к тебе есть.
Шумской пошел сразу и без всяких вопросов, токмо рожу сделал такую, с которой в бой бегал.
Вошли в гридницу, дед указал место Андрею на лавке, а сам закрыл ставни, за дверь глянул и прикрыл плотно.
"
"— Я не хотел и говорить-то с тобой о том, но мыслю так — знать ты должон.
Мало ли, как жизнь повернется… Андрей, слово дай, что никто и никогда не узнает о том, что промеж нас сегодня говорено будет. Инако себя погубишь, и Аришку не сбережешь.
— Слово! — Шумской беду чуял, рука сама по себе легла на рукоять меча.
— Ну, раз так, то слушай…
Дед рассусоливать не стал, говорил-то недолго, а вот груз на плечи Шумского возложил почитай до конца дней.
Вогнал в думки тяжкие.
Андрей деда дослушал, но в ответ промолчал. Встал с лавки, коротко обнял пожившего и кивнул, мол, сними с себя груз непосильный. Есть кому золотую беречь. Михаил Афанасьевич по-старчески прослезился и махнул рукой Шумскому — иди, нето.
Андрей вышел на крыльцо хоромцев, дернул ворот богатого кафтана, провздыхался. Дотащился, как дед старый до лавки у забора, сел и пропал в мыслях-то.
Княжна… Шумской токмо сейчас и понял, откуль взялась щедрость князя Всеслава, да и намёк-то его уразумел — заткнул рот грамоткой боярской и приданым, отдал в жены Шумскому и вроде как шито-крыто. А Арина как же? Ведь так-то посмотреть — князь обделил, обездолил пташку золотую.
Не о себе пекся сейчас Шумской, токмо об ней одной, об Аришке. Знал, поди, захоти она себя объявить, так не видать ему золотой как собственных ушей.
