— Как скажешь, боярышня Арина, — встал, поклонился по-жениховски, огрел взглядом докучливую мамку, и двинулся восвояси, в надежде переждать тягучие часы у Дёмки в дому. Житяниха уже и покряхтывала, мол, задержался, не урядно, иди уже.
Аринка поклонилась в ответ, но сияющего взгляда не сдержала. С того Андрей и понял — будет ждать ночью! Еще больше возненавидел мамку Житяниху — как дотерпеть-то?!!
Уже у ворот велел своим людям стеречь Дорофеевское подворье — давно пора. А как инако? Каждую минуту надо ждать беды и той самой, страшной, когда Аринку у него отберут.
С тех думок Андрей посуровел.
На подворье боярина Акима все еще тяжко было. Печаль по ушедшему до времени сыну разливалась по воздуху, что хмарь ноябрьская. Но уж боярыня Ксения встала с лавки — все лежала, горе нянькала — и закрутилось жизнь по-тихому. Боярин говорил уж ровнее, отчетливей. Машка и та перестала носом хлюпать — помогала матери, делила с ней непростую хозяйскую заботу.
Шумской токмо что землю не рыл копытом, как Буян его чернявый.
На солнце смотрел, а оно, круглобокое, все не садилось. Будто прилипло на одном месте. Таскался за Дёмкой то в ратный круг, то на кузню, а нетерпения своего так и не унял. Но дождался ночи-то…
Темень пала, он и пошел к Арине. У ворот его люди, проверенные. Стояли схроном, чай, дело-то свое знали."
"— Кто там шастает? — тихий, но суровый голос Алёшки Бурого ночную тишь не обременил.
— Я это, Лёх. Молчи и стой, как в рот воды набрал. Шумни, ежели что, — прошептал Андрей.
Алёшка женатик сам-то, но еще не старый.
Догадался, поди, куда боярина несет. Хмыкнул в пшеничный ус незаметно, и пропустил Шумского. Тот тихим шагом миновал двор, потоптался под открытым окошком, схватился за край, и сиганул.
Она его ждала… Подлетела, обняла, к широкой груди прижалась. Шумской тиснул ее к себе крепко, покрыл поцелуями горячими любимое личико.
— Ариша, золотая, скучал так, что хучь волком вой, — а сам целует, как шальной и ответить ей не дает.
Да и что ответить? Зачем, когда и так все понятно.
Вон они, коленки-то дрожат-подгибаются. Шумской маленько ополоумел, когда почуял тяжесть податливого девичьего тела на руках-то, взметнул ее на себя и к лавке. Арина только ахнула счастливо. Вот уж под нетерпеливой рукой Андрея затрещал ворот нарядного летника, оголилась белая шейка для поцелуев горячих, да сладких.
На шее приметил бусы — подарок свой сердечный. Прятала под нарядным летником, расставаться не хотела. С того и вошел в разум.
