Не бежит смывать. Не закрывается. Позволяет продолжать смотреть на себя, чувствовать смешение запахов, тянется к его губам сама, целует:
— Я никогда бы… — зачем-то начинает, напоминая о том, о чем Корней не хотел бы вспоминать, потому что знал — волна опять поднимется.
И снова позволяет.
Увернуться от поцелуя, зато оставить укус — на шее, потом же вздернуть, перевернуть, прогнуть в пояснице, чувствуя дрожь от незнания, пройтись языком по позвоночнику до шеи, сжать кожу зубами, пальцами спуститься по покрытому спермой животу до промежности, начать ласкать ее там, убедиться, что готова, снова кулаком по длине, отстранившись, глядя сверху, чтобы почти тут же одним резким движением — все так же, как ей страшно, без защиты, еще и сзади, войти заново.
Застыть, давая привыкнуть, расслабиться немного, потому что не ожидала — зажалась… Провести от копчика вверх, делая прогиб еще более откровенным, прижаться кожей к коже, делая контакт более тесным. Сказать:
— Пока молчи, Аня. Пожалуйста.
А получив дробный кивок, уткнувшейся лбом в локоть зайки, снова задвигаться…
* * *После накрывшего сумасшествия, которое длилось дольше, чем любой из их прошлых раз, после душа, смывшего уже новые следы, запахи, касания, Аня лежала на груди Корнея, чувствуя внезапное умиротворение.
Опустошающее, но не пугающее.
После того, как накрутила.
После того, как нарвалась.
После того, как позволила все, что он хотел."
"Ей впервые за многие дни было просто спокойно. Нормально. Все снова было неважно. Только его сердцебиение под ухом.
Только тепло его тела. Только возможность лежать вот так. Никуда не двигаться. Ни о чем не думать. Просто… Быть его. На сто процентов. На максимум. Не боясь последствий. Не вспоминая о причинах.
О чем думает он, Аня не знала. Не было толком сил поднять взгляд. Заговорить. Спросить. Да и он же просил… Молчать.
Поэтому Аня лежала, повернув голову, моргая реже, чем стоило бы, глядя на смятую постель там, где они занимались сексом — на ее половине.
На его руку, лежавшую поверх скомканного одеяла.
На то, как перебирает пальцами, ведет большим по подушечкам остальных, с каждым разом нажимая все сильнее, в итоге собирает в кулак… И видно, как из-за напряжения вздуваются вены на запястье…
Аня вздыхает, жмурится, понимает — по-прежнему зол. По-прежнему не отпустило. Из-за нее…
— Пусти меня, встать хочу.
Он заговорил первым. Вжался пальцами в ребра, вероятно, не сомневался, что она послушается. Откатится. Пустит… Курить, наверное.
Но Аня запротестовала.
