Вот был бы казус, если вдруг выяснилось, что начальник районного уголовного розыска еще и убийца беззащитной девушки.
Спохватившись, Илья выключил плиту и шумовкой выложил в тарелку примерно половину из плававших в кастрюле разварившихся пельменей. Добавив к этому изобилию изрядное количество кетчупа, Лунин вновь уселся за стол. Ему показалось, что, отвлекшись на кипящую кастрюлю, он упустил из вида что-то важное, какую-то мысль, которая, несомненно, могла ему помочь. Вот только теперь он не знал, что это была за мысль и, уж тем более, какая от нее могла быть помощь.
О чем он там думал? «Нет попутного ветра…» Нет, об этом думал Монтень. Тогда о чем, о формальности отечественного правосудия? О судьбе брата? О непричастности Головкова? Нет, мысль звучала иначе. Он подумал, что Головков-старший ни при чем. Именно старший. Но если в ночь убийства эта калитка скрипела так же отчаянно, как и сегодня, значит, кто-то ею воспользовался. Но кто это мог быть, если подполковника не было дома? Ответ напрашивается сам собой.
Головков был дома в тот вечер и открывал эту чертову калитку. Только это был не Головков-старший. Это был его сын.
Глава 23,
в которой Лунин расстраивает сразу двух женщин
На следующее утро Лунин заявился в кабинет Шестаковой, держа в руках белый шуршащий пакет с логотипом местного супермаркета.
— Я тортик купил, — Илья водрузил пакет прямо на письменный стол, — йогуртовый. Говорят, очень вкусный."
"— Это что же, у нас с вами прощальное чаепитие будет? — Встав из-за стола, Ирина переставила торт на подоконник и щелкнула кнопкой чайника.
— Почему прощальное? — растерялся Илья.
— Вы не собираетесь уезжать? — Шестакова удивленно оглянулась на него и вновь склонилась над тортом. В ее руках мелькнули ножницы, и она перерезала туго затянутую бечеву. — Вы же понимаете, что с делом вашего брата ясность полная. Какой смысл вам оставаться? Внушать бессмысленную надежду его матери?
Видя, что Лунин не собирается отвечать, Ирина продолжила:
— Отягчающих признаков в деле, слава богу, не усматривается, так что это в чистом виде первая часть сто пятой.
Практику, думаю, вы не хуже меня знаете. Суд даст ему десять, через семь лет он сможет выйти досрочно. Сколько ему сейчас? Тридцать восемь, если не ошибаюсь.
— Тридцать восемь, — еле слышно отозвался Илья.
— Ну вот, в сорок пять он уже сможет освободиться. Вам от торта кусочек побольше отрезать?
— Можно и побольше.
