Лишь за чаем Ирина наконец рассказала о полученном ею от Лунина признании и изумилась, увидев, как моментально ожесточилось только что добродушное лицо Головкова.
— Признался, значит, соседушка, — с нескрываемым удовлетворением процедил подполковник. — Если бы вы, когда его взяли, в отдел на пару часов позже приехали, он бы у нас раньше во всем покаялся.
— Если бы я на пару часов приехала позже, ваши опричники забили бы его до смерти, — укоризненно покачала головой Шестакова.
— Не забили бы, — небрежно отмахнулся Головков, — они у меня дело знают.
И потом, почему опричники? Я вам что, Малюта Скуратов? Мы ведь, Ирина Владимировна, за закон радеем. Как умеем, конечно. Может, иногда и слишком сильно стараемся, но вы все же моих ребят не обижайте.
— Их обидишь, — вздохнула Ирина. — Михаил Эдуардович, все собиралась спросить, когда я была у вас в кабинете, на следующее утро после задержания Лунина, мне показалось, что вы это дело как-то слишком близко к сердцу приняли. Или не показалось?
— Не показалось, — после небольшой заминки буркнул Головков.
— Дашка эта, Мещерская, она раньше с Ромкой, сыном моим, встречалась.
— Давно? — Шестакова попыталась сделать удивленное лицо.
— Да как давно, года два назад она на лето к родителям из университета приехала, ну и где-то они с Ромкой пересеклись. Подробности он мне не рассказывал. Больше года у них все хорошо было, потом начали цапаться постоянно. Я поначалу думал, что это мой оболтус чудит, а потом оказалось, что Дашка с Луниным шуры-муры закрутить успела.
Уж не знаю, что она нашла в этом лавочнике, но в конце концов они с Ромкой окончательно разбежались.
Головков машинально провел рукой по горлу и обернулся на шкаф, в котором хранил запасы алкоголя. Взглянув на Шестакову, он тяжело вздохнул и остался сидеть на месте. Выпить можно было и позже, когда гостья уйдет.
— Любил Ромка ее, — покачал головой Михаил Эдуардович, — сильно любил. Когда Дашка с ним порвала, две недели пил как чумной. А у него же квартира своя в городе, он там живет.
Пришлось его оттуда вытаскивать, сюда везти да под замок сажать, а то никак остановиться не мог. Три дня он у меня тогда в подвале просидел.
— А сейчас? — тихо спросила Ирина, не сводя глаз с лица Головкова.
— Что сейчас? — Подполковник вновь обернулся и посмотрел на стоящий у стены шкаф со стеклянными, затемненными дверцами, сквозь которые смутно виднелись пузатые бутылочные силуэты. — Сейчас он поклялся мне, что будет вести себя достойно, как мужчина.
