Я уже вам говорила, что мое первое впечатление не было шоком, роковым и трагическим потрясением. Даже несколько весело стало. Во дают! Страсти-то, страсти! Шекспир отдыхает. Очень хотелось отмыться от пыли, а негде и нечем. Только руки да лицо сполоснуть из привезенной бутылки воды с газом. Это злило.
Мама не спала, меня ждала. Я бухнула перед ней сумку, хохотнула и отправилась в душ. Вернулась чистая и довольная, усталая и злорадная, в банном халате, вытирая мокрые волосы полотенцем. Мама разложила письма на постели.
Худенькая, в сиротской ночной рубашке, она любит такие – байковые с начесом, вечно мерзнет. Гладит одной ручкой письма, другой телеграмму к груди прижимает. Трогательно – умереть. Старики все-таки очень умилительны со своей патетикой.
– Теперь ты все знаешь, Алла, – сказала мама.
– Почти все, остались белые пятна. – Я присела рядом, продолжая вытирать волосы.
– Я не могла родить ребенка.
– Понятно. А почему вместе с папой нельзя было обсудить усыновление-удочерение? И не устраивать ему, вернувшемуся из тяжелейшего похода, натуральный ад?
Мама дернулась, как от пощечины или спазма, выстрелившего в спине.
Мне почему-то показалось, что этот спазм у нее привычный. Странно, никогда на спину не жаловалась.
– Мама, тебе плохо? – всполошилась я. – Лекарство?
– Нет-нет, все хорошо, – она принялась складывать письма обратно в коробку. Сверху, еще раз погладив, положила телеграмму. – Моя глупая сентиментальность. Аллочка, сожги эту коробку, пожалуйста!
– Ладно. Ты не ответила на мой вопрос.
Почему папа был против чужого ребенка?
– Надеялся, хотя врачи сказали, что без вариантов. Он считал, что брошенный ребенок… Какие родители бросают детей? Этот ребенок несет в себе печать порока. На генном уровне. А я говорила, что любой ребенок чист, и если растет в любви, то любые плохие гены сгинут, не проявятся…
Мама рассказывала, что позвонила мама, ее мама, моя бабушка. У них в роддоме женщина отказывается от ребенка, девочки, три кило двести, здоровенькая. Женщина русская и отец не из киргизов.
Мама моя провела бессонную ночь, написала письмо папе, оставила на столе на кухне и рванула в Пржевальск. Она говорила, что, увидев меня, сразу поняла, что я ее долгожданная доченька, что я славная…
Она говорила, но я плохо слушала.
В начале своей исповеди я вам сказала про жутко-роковую власть слов – крючков, символов, спрессованных в группы. Произнесенные в нужный момент, они ранят, убивают или воскрешают, помогают жить дальше.
