Всего за какие-то три секунды, которые длились, словно три тысячи лет, он прочел в глазах снайпера сначала растерянность, а затем попытку оценить ситуацию и принять решение. Соколин прищурился. О'Брайен был опытным полицейским и слишком хорошо знал: если человек с винтовкой в руках прищуривает глаза, то следующее, что тебя ожидает, — это пуля, и понял, что должен опередить его.
— Осторожнее, Боб! — крикнул Мейер, тоже заметивший это, и О'Брайен выстрелил.
Он выстрелил всего один раз, прямо от бедра, с таким невозмутимым видом, словно это не у него сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди.
Пуля из полицейского револьвера попала в плечо Соколину со столь близкого расстояния, что развернула его почти на 180 градусов и отшвырнула к стене, выбив ружье из рук. Единственное, о чем успел подумать О'Брайен в этот момент, было: «Хотя бы я его не убил! Милостивый боже, хотя бы я его не убил!»
Блондинка колебалась всего какую-то тысячную долю секунды. Пока Соколин медленно сползал вдоль стены на пол, пока Мейер бежал от двери ей навстречу, а мир за окном раскалывался на части, обрушиваясь ливнями искр и невообразимой какофонией взрывов, она уже приняла решение и перешла к действиям: стремительно опустившись на колени и поддернув неуместным здесь женственным движением подол платья, она решительно сжала приклад ружья.
Мейер ударил ее дважды. Первым ударом он выбил у нее из рук ружье, прежде чем она нащупала курок, а вторым отшвырнул в сторону так, что она сползла на пол грудою белой плоти и скользящего красного шелка.
Но это не угомонило ее. Она поднялась с пола, как адская фурия, ощеря рот и выставив перед собой растопыренные, как грабли, пальцы с острыми ногтями. Она поднялась не для того, чтобы вести мирные переговоры, и Мейер это понял. Он подбросил свой револьвер 38-го калибра в руке, так что ствол оказался зажатым у него в ладони, а рукоять смотрела вперед, и изо всей силы заехал ей сбоку в челюсть. Блондинка пошатнулась, раскинув руки в стороны, голова ее запрокинулась назад, и, слегка взвыв от боли, она стала медленно-медленно, как тонущая в Гарбе «Куин Мэри», опускаться вниз, производя странное впечатление разрушающейся постройки, одновременно и грандиозной, и полной женского изящества.
О'Брайен уже склонился в углу над Соколиным. Мейер вытер со лба пот и посмотрел на него.
— Как он?
— Жив, — ответил О'Брайен.
— Я знал, что дело кончится пальбой, — кротко сказал Мейер.
