— Тридцать пять, — произнес он.
— А куда он пошел?
— На свадьбу, куда же еще!
— Почему ты так думаешь?
— Тридцать шесть, — сказал мальчишка, снова уронив нож. — По-моему, она слабеет.
— Так почему ты думаешь, что этот человек пошел на свадьбу? — спросил Мейер.
— Потому что он свернул во двор к Бирнбауму.
— При чем тут Бирнбаум?
— Через его двор можно прямо пройти во двор к Кареллам. Вот он и срезал дорогу, — сказал мальчишка. — Тридцать семь. Конечно, он мог зайти и к Бирнбауму, но зачем тогда ему инструмент? Тридцать восемь.
Я так могу досчитать до ста.
— Во двор какого дома, ты говоришь, он завернул?
— Бирнбаума, — ответил мальчишка. — Третий дом отсюда. — Он наклонился над ямкой. — Кажется, я доконал эту стерву, — сказал он. — Ой, гляньте-ка, из нее кишки вылезли.
Но Мейер и О'Брайен не стали задерживаться, чтобы полюбоваться на раздавленную гусеницу, а прямиком направились к дому Бирнбаума.
* * *— Ты видишь его? Его, его, его, его, его…
— Он у меня на прицеле. Прицеле, прицеле, прицеле, прицеле, прицеле…
— Не промахнись на этот раз!
— Не промахнусь.
— Тщательно прицелься.
— Хорошо… Они уже начинают пускать ракеты, пока маленькие. Я не люблю фейерверки, они напоминают мне настоящую стрельбу, а я ненавижу, когда стреляют.
— Марти, заткнись, сосредоточься на том, что ты делаешь.
— Я сосредоточен. Смотри: теперь запускают огненные колеса!
— Ты не потерял его?
— Нет.
— Не стреляй! Дождемся больших ракет: нам нужно, чтобы взрывы заглушили выстрел. Не стреляй пока, Марти!
— Не буду, не буду… — нагромождение фраз, раскаты грома, орудийные выстрелы…
Коттон Хейз карабкался вверх по тоннелю беспамятства, наполненному эхом звуков и голосов, которые вибрировали у него в голове, сливаясь в один бессмысленный шум, пока наконец чернота не уступила место яркому свету снаружи, ослепительным огненным колесам фейерверка, да, фейерверка, который пускают сейчас в…
Он зажмурился.
Попробовал пошевелиться. Он был стянут, как цыпленок для жаркого тетушки Сэди: его руки были привязаны к ногам за спиной, отчего живот, на котором он лежал, был круто изогнут наподобие основания огромного коня-качалки.
Он повернул голову: теперь ему было видно окно. На фоне окна четко вырисовывался силуэт неандертальца, согнувшегося над ружьем; над ним, положив одну руку ему на плечо, стояла, чуть наклонившись вперед и выпятив обтянутые красным шелковым платьем великолепные ягодицы, та самая блондинка, которая треснула его туфлей.
