Ни в одной перестрелке он не хотел применять оружие, но обстоятельства складывались таким образом, что вынуждали его. И всякий раз, когда ему приходилось убить человека, он плакал. Не на людях. Он плакал в душе, а такой плач болезненнее всего."
"Полицейские из восемьдесят седьмого участка не отличались особым суеверием, но они тем не менее старались избегать идти в наряд с Бобом О'Брайеном. Когда рядом оказывался О'Брайен, дело обязательно кончалось стрельбой. Они не знали почему. Разумеется, это было не по вине Боба.
Он всегда самым последним из всех вытаскивал оружие и никогда не делал этого до тех пор, пока это не было абсолютно необходимо. И все же, когда рядом оказывался О'Брайен, можно было почти, не сомневаться, что дело дойдет до стрельбы, а полицейские из восемьдесят седьмого были нормальными людьми и отнюдь не горели желанием лишний раз подставлять себя под пули. Поговаривали, что если даже О'Брайен отправится разгонять шестилеток, играющих в стеклянные шарики, то непременно каким-нибудь чудом один из этих малышей вытащит автомат и начнет разносить все вокруг.
Таков уж был Боб О'Брайен. Невезучий полицейский.
Но, разумеется, это было чистым полицейским преувеличением, потому что О'Брайен служил в полиции уже десять лет, четыре года из них — в восемьдесят седьмом участке, и за все это время он застрелил только семь человек. Хотя, если исходить из статистики, это все равно было чуточку многовато.
— Как дела, Мейер? — спросил он.
— О, очень хорошо, — сказал Мейер. — Очень хорошо, спасибо.
— Я тут думал.
— О чем?
— О Мисколо.
Мисколо был полицейским, охранявшим канцелярию, находившуюся тут же, дальше по коридору. По правде говоря, Мейер вообще никогда не думал о нем.
Он и вспоминал-то о Мисколо только тогда, когда встречал его.
— Так что случилось с Мисколо? — спросил он равнодушно.
— Его кофе, — сказал О'Брайен.
— Кофе?
— Он раньше делал замечательный кофе, — сказал О'Брайен с грустью.
— Помню, бывало, придешь, особенно поздно, после засады или чего-нибудь в этом роде, и тебя ждет чашечка кофе, приготовленная Мисколо, и веришь ли, Мейер, после нее человек чувствовал себя как король, настоящий король.
У него были и крепость, и вкус, и аромат.
— Ты зря теряешь время в полиции, — сказал Мейер. — Кроме шуток, Боб. Тебе надо быть комментатором на телевидении. Ты мог бы делать такую рекламу кофе, что…
— Перестань, я говорю серьезно.
— Извини. Так что случилось с его кофе?
— Не знаю. Просто он стал не таким, как раньше.
