Люди в защитных костюмах собирают розы в тачку и увозят. Но я уверена, ничего сверхъестественного в них не найдут. У Сноу свои методы. Вроде избиения Цинны, пока я стою в прозрачном цилиндре. Цель та же – вывести меня из равновесия.
Что ж, нужно, как в тот раз, собрать волю в кулак и не сдаваться. Однако пока Крессида расставляет операторов, мое беспокойство только нарастает. Я измотана, нервы натянуты как струна, все мысли только о Пите. Зря я пила кофе. Меньше всего я сейчас нуждаюсь в возбуждающем. Меня и так всю трясет, никак не могу восстановить дыхание.
После бункера дневной свет режет глаза, и приходится щуриться. По щекам бежит пот, хотя на улице не жарко.
– Что именно от меня требуется? – спрашиваю я.
– Всего пара слов. Люди должны видеть, что ты жива и готова бороться дальше, – отвечает Крессида.
– Хорошо.
Я становлюсь напротив камер и смотрю на красный огонек. Смотрю… Смотрю…
– Простите. Ничего не приходит в голову.
Крессида подходит ко мне.
– Ты себя хорошо чувствуешь?
Я киваю.
Она достает из кармана платок и вытирает мне лицо.
– Может, воспользуемся проверенным способом? Вопрос – ответ?
– Да. Так будет лучше.
Я скрещиваю руки на груди, чтобы скрыть дрожь. Бросаю взгляд на Финника. Он поднимает вверх руки с оттопыренными большими пальцами. Только сам при этом заметно дрожит.
Крессида возвращается на свое место.
– Китнисс, Тринадцатый дистрикт только что пережил ракетно-бомбовый удар Капитолия. Расскажи нам, что ты при этом испытывала?
– Мы находились очень глубоко под землей, и никакой реальной опасности не было.
Тринадцатый живет и здравствует, и я вместе… – Мой голос срывается.
– Попробуй последнюю фразу еще раз, – предлагает Крессида. – Тринадцатый дистрикт живет и здравствует, и я – вместе с ним.
Я делаю глубокий вдох, с силой опуская диафрагму.
– Тринадцатый живет и… – Нет, все не так.
Могу поклясться, вокруг еще стоит запах роз.
– Китнисс, давай только эту фразу, и на сегодня все. Обещаю, – говорит Крессида. – Тринадцатый живет и здравствует, и я вместе с ним.
Я встряхиваю руками, чтобы расслабиться. Упираю кулаки в бедра, потом опускаю руки по швам. Рот то и дело наполняется слюной, к горлу подступает тошнота. Сглотнув, открываю рот, чтобы произнести наконец эту чушь, убежать в лес и… и тут я начинаю рыдать.
Какая из меня Пересмешница. Не могу произнести даже одно это предложение. Ведь за каждое мое слово расплачиваться придется Питу. Его будут пытать. Не до смерти, нет – это было бы слишком милосердно.
