"
"- Ну, шо ж там? – проворчал Алексей, притом храня улыбку на устах, покуда подымался с места своего.
- Да вот же ж… - произнёс Фёдор, разглаживая карту на столе. Старая бумага так и норовила свернуться.
- От же неймётся чертям. – вздохнул Алексей, глядя на земли русские опершись руками о стол.
Фёдор посторонился, не закрывая собою света, да принялся разливать мёд по кубкам. Подав питьё отцу, юноша и сам отпил.
- Погодь… - молвил Алексей, принимая чашу с медовухою.
Фёдор поджал губы да вскинул бровь. Басман-отец хмуро поглядел на сына, сведя густые брови свои.
- Чёй-то? – Алексей кивнул на правую руку юноши.
Фёдор отставил кубок на стол. Взгляд юного опричника метнулся – юноша спешил смекнуть, что именно волнует нынче отца. Короткого взору на собственную руку хватило – то был перстень с царственной печатью.
На сей раз юноша забыл сокрыть дар царский от взору своего, но, право, волнение Фёдора постепенно утихло – ничего в том нет.
Догадки юноши подтвердились, когда Басман и впрямь стал вглядываться в крупный перстень на большом пальце юноши.
- Царе мнителен, тебе ль, батюшка, не знать? – спросил Фёдор, легко пожав плечами.
Голос юноши был ровен, спокоен, дышал обыденной беспечностью.
- Наш добрый государь полон тревог. И чудится ему, будто бы кто ворует, притом из самих покоев его, – продолжил Фёдор, - Дал мне печать на сохранение.
- Не много ль чести тебе? – недоверчиво усмехнулся Алексей.
Фёдор пожал плечами.
- Стало быть, в самый раз. – усмехнулся юноша.
Басман-отец ответил на усмешку сына, потрепав парня по плечу.
- Славно, славно… - приговаривал гордо Алексей. – Всяко, я бы на твоём месте малость поскромничал, да припрятал бы сиё-то знамение любви-то царской. Да знаю ж нраву твоему – всё на свой лад заделаешь.
Фёдор улыбнулся, любуясь крупным перстнем. Наглядевшись вдоволь, юноша коротко вздохнул со светлою какой-то, лёгкой тоской, да снял кольцо, припрятывая его в поясной кошели.
- И право, - кивнул юноша. – Малость великоват – кабы не потерять ненароком.
Алексей улыбнулся, оглядывая сына своего.
Вечер провели отец да сын, сверяя, где уезд чейный. Распили не один кувшин при том – ведь дело всякой слаженнее будет, ежели освободиться от тяжких да тревожных дум, и нет тому лучшего спасения, нежели выпить сполна сладкой медовухи.
…
Мрачные стены подвала кремля безмолвно внимали прерывистому стону да хриплому дыханию. Вяземский сидел на низком пне, в обессилении опустивши руки на колени. Тяжёлые кисти дрожали от тяжкой работы.