- Эк тебя распирает, Малют! – вплеснул руками Вяземский, - Ты поди, и всё то прилюдно где молви – а я погляжу на то!
Григорий рассмеялся, потрепав князя за плечо, да пошли они вдвоём со всею братией бошки сечь.
…
Двери в покои Басмана-отца были открыты.
Первые холода уж давали знать о себе – суровая осень дышала за окнами в преддверии зимней стужи. В покоях Алексея Данилыча стоял жар от печи, и по сему дверей нынче опричник не затворял – кабы не угореть.
Сам Алексей откинулся в кресле, переводя дух да собираясь с мыслями.
Чай, не столь уж беззаботен и весел был век его – старый воевода уж не раз подумывал, что недалёк тот день, как придётся уж сложить оружие.
Те тяжкие думы находили на него каждый раз, когда старые раны давали о себе знать, когда былые увечья будто пробуждались от временного забытия и казали Алексею слабость его да немощь.
Едва ли кто дерзнул молвить, что Алексей уже старик дряхлый – стати, удали да силы и впрямь хоть отбавляй, да чуток был Басман к плоти своей, и слышал, как ступается она к угасанию.
Басман не был из тех отчаянных ратных людей, что жаждали сложить главу свою в бою, и старости он ничуть не страшился, лишь собирался с духом принять тот день, как рука его утратит былую мощь, и боле не держать ему меча булатного, и придётся переменить весь уклад свой.
«Скокма ещё минёт?» думал Алексей, как заслышал шаги в коридоре, и Басманов скоро воротился к делам насущным.
На ум пришёл Старецкий, да поручение царское про него – сыскать, куда ж нынче переселить брата царского со семьёю.
Такие расклады доподлино твердили – вновь у Иоанна с братом его разлад, и вернее же не столько с братом, сколько с обществом его, с княгиней Старецкой да с земскими.
Покуда Алексей был занят сими думами, порог опочивальни переступил Фёдор, а за ним и крестьянские, нагруженные разной ношей. Фёдор плавными жестами распоряжался, куда ставить высокий кувшин со сладким мёдом, где разложить карты, где оставить списки земель и поместий, размежеванных после опричнины сызнова.
Алексей, не спеша вставать с кресла, поглядывал, какой стати преисполнился его сын, и гордость брала ныне Басманова за отпрыска своего.
Наконец, холопские услужили всяко, в чём была треба с них, раскланялись пред обоими Басмановыми да вышли прочь. Юноша растёр руки, протягивая их к огню. Поднимающийся жар мягко касался белых ладоней.
Лишь после того Фёдор обратился взором к отцу.