Они готовы были поклясться, что видели, как этот камешек вылетает из руки, не мог же крошечный обломок скалы умчаться без следа, улететь, подобно мухе. Они виновато глянули на Седого Ворона. Тот насмешливо разжал ладонь, на ней лежал угловатый кусочек гранита.
— Вас не удивляет, что я ловлю его, подбрасывая вверх, однако, когда я размахнулся и так же поймал его, бросив вперед, мозг вас нагло обманул, дорисовав то, чего не было, но, по его мнению, должно было происходить.
Подростки сидели, ошеломленные необычностью и в то же время убедительностью опыта.
— Все это — азы, — поучал наставник. — Мозг очень часть видит то, что хочет увидеть, вместо действительности. А некоторые, — он глянул на того, кому предстояло стать Бирюком, — могут заставить его видеть то, что хотят они. Запомните, все, что человек видит краем глаза, мозг достраивает всегда.
…Да, учитель обладал даром видеть задатки будущих умений, и здесь он не ошибся. Старый Бирюк мог создавать иллюзии, как никто другой. Вот сейчас взгляду преследователя вдруг предстала натоптанная тропка.
Не такая, какую всякий увидит, но вполне заметная тренированному глазу. А по этой тропке в гущу леса ускользала добыча. Он бросился вослед…"
"Тугая петля затянулась, захватив лодыжку «зверя», и вздернула на распрямившейся ветке. Любой другой беспомощно повис бы, в панике размахивая конечностями, но здесь, понятно, был совсем иной случай. Преследователь извернулся быстрее летучей белки, ухватился рукой за веревку, во второй блеснуло отточенное лезвие.
Но, опередив его на доли секунды, наставник боя перерубил трос у самого основания, и охотник полетел вниз, пытаясь сгруппироваться. Это ему почти удалось, но прикрытая слоем дерна плетенка из упругих прутьев, не выдержав массы падающего тела, провалилась внутрь. И оно застряло в узкой щели, точно грифель в карандаше.
Держась наготове и все еще опасаясь неприятных сюрпризов, Бирюк приблизился к обездвиженному охотнику.
— Ну, здравствуй, братец. Давно не виделись.
* * *Эргез глянул на полированную сталь клинка и обтер ее кусочком выделанной мягкой кожи, именуемой замшей. С такой нежностью, как к этому безукоризненно острому безжалостному оружию, он не относился ни к одной из своих многочисленных жен. Наместник чувствовал, как из пальцев в костяной черенок рукояти перетекает его сила, сливая воедино священный Шамшир с владельцем. От этого собственное тело наполняется стальной непреклонностью безжалостной сабли.
