Это было одно из любимейших его развлечений – вывести Ворона на разговор о поэме Эдгара По и подливать масло в огонь. Тщеславный Ворон знал наизусть не только текст поэмы, но и все существующие ее переводы и любил щегольнуть своими знаниями, но, поскольку знаний у Камня было не меньше, все обычно выливалось в дискуссию на литературоведческую или семантическую тему.
– Сам знаю, – огрызнулся Ворон. – Зенкевич этот уж не знал, как ему от других отличиться, взял и прямо по-аглицки написал: nevermore. И между прочим, все их попытки дядьку моего и весь наш род в его лице унизить бесславно провалились.
В переводе Пальмина – статный ворон, свидетель святой старины.
– И в его же переводе – злой вещун, вестник злой и мрачный посол ада, – отпарировал Камень.
– А у Топорова я волхв, прорицатель и вообще державный.
– И у него же нечисть, нежить и безжалостный каратель, – продолжал подзуживать Камень.
– Голь назвал меня пророком, всеведущим и важным, как патриций! Будешь спорить?
– Да что спорить-то? Тот же Голь назвал тебя кривоносым, изгоем, и взор у тебя адский.
– А Пальмин, Зенкевич, Бальмонт и Брюсов сравнивают меня с лордом!
– Ага, особенно Брюсов и Зенкевич. Они тебя еще и с леди сравнивают. Как думаешь, почему?
– Не смей! – Ворон не на шутку рассвирепел. – Я не потерплю грязных намеков на свою сексуальную ориентацию.
– Да почему же на твою-то? – от души потешался Камень. – Ты ж клялся и божился, что поэма написана не про тебя, а про твоего дядюшку.
За его ориентацию ты можешь поручиться?
Вот за что Камень любил своего старого друга, так это за полное отсутствие у него чувства юмора и патологическую серьезность в интимных вопросах. Ворон не заметил подвоха и начал рассуждать вслух:
– Вообще-то дядька был неженатый… Он за моей матерью долго ухаживал, особенно после того, как батю коршун задрал… Не знаю, было там у них чего или нет, я сам не видал, а мать ничего не рассказывала… Но слухов насчет дядьки тоже никаких не было… Там, где я рос, у нас была одна соседка, дятлиха, во все свой длинный нос совала и на всех стучала, жуткая сплетница была, так она непременно рассказала бы, если бы что-то узнала… А ты что, всерьез думаешь, что это сравнение с леди – оно не просто так? Думаешь, у Эдгара По были основания? – спросил Ворон с нескрываемым беспокойством.
Камень, видя искреннее огорчение друга, не мог больше сохранять мину глубокого наукообразия и рассмеялся.
