– Думаешь, ты один тут такой, кто хочет его догнать? Да заткнись ты и веди себя, как полагается офицеру и джентльмену, черт тебя побери!»
Герберт Крайер был непревзойденный мастер в таких вот бессловесных обменах остроумными репликами со своими офицерами. Это помогало ему легко переносить обиды, сглаживать душевные переживания. А сейчас, когда Герберта, как и всех остальных, обуял страх, в нем пробудилось желание говорить красиво.
«Вот наш Ромео мчится навстречу славе, черт бы ее побрал, а назад-то дороги нет», – мысленно произнес он.
"
"Репутация капитана второго ранга Литтла в отношениях с дамами не была секретом ни для кого, и команда ласково окрестила его этим насмешливым прозвищем.
«Пошли с нами. Покричим на дьявола, пока наш Чарли целуется с его дочкой».
Герберт искоса посмотрел на своего капитана и усмехнулся. От страха усмешка получилась несколько хищной. Чарльз Литтл это заметил, но понял неверно. Он посчитал ее знаком все той же бешеной ярости, которая овладела им самим.
Обмен улыбками произошел мгновенно, но, так и не поняв один другого, оба снова сосредоточили все внимание на очередной волне, сбивающей корабль с курса.
А Чарльзу тоже было страшно. И он очень боялся обнаружить в себе эту слабость – страх всю жизнь ходил с ним рука об руку, постоянно нашептывая ему: «Ну-ка поднажми, поднапрягись. Ты должен делать это лучше всех, быстрее и больше, чем все остальные, иначе над тобой станут смеяться. Тебе нельзя давать слабину, ни в чем, ни на секунду нельзя давать слабину!» Этот страх был его вечным спутником, верным товарищем в любых затеваемых им дерзких авантюрах.
Этот страх был рядом с тринадцатилетним Чарльзом на охоте, когда он сидел в засаде, стрелял из ружья и плакал горючими слезами: при каждом выстреле отдача больно била прикладом в его избитое до синяков плечо.
Этот страх наклонился над ним, когда он, держась за свою сломанную ключицу, валялся в грязи. «Вставай! – шипел на него страх.
– Вставай!» Страх заставил его подняться на ноги и повел обратно к необъезженному жеребчику, заставил влезть на лошадь и потом влезать снова и снова.
Чарльз настолько привык откликаться на его голос, что, когда страх, скукожившийся и безобразный, сидел сейчас, сжавшись, рядом с ним, на досках капитанского мостика, его присутствие было почти осязаемо. «Докажи! Докажи!» – верещал он, и только один Чарльз слышал его голос.
