- Честное слово, если бы я знал, что пригожусь тебе для этого, то предпочёл бы ещё пару десятков лет не знать о твоём существовании, - шепчет он мне в траурном зале, глядя на заваленный цветами закрытый гроб.
- Если бы я знал, что так получится, и я бы многое сделал не так. А это кто? - спрашиваю, чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей, когда очередной дорогой «костюм» ставит венок из живых цветов.
- Это из министерства транспорта, - даёт отец краткую справку. - Марат... чёртов склероз! Не помню, хоть общался лично.
- В общем, тоже нужный человек, - резюмирую я, подавив тяжёлый вздох. Единственный человек, которого я хотел бы сейчас видеть рядом - моя жена. Не на похоронах, конечно, здесь ей делать нечего, а вообще. Но именно она стала и единственной недоступной для меня роскошью. А стоило ли оно того?
И снова задаю себе этот вопрос, когда уже на кладбище к нам с отцом присоединяется Селиванов.
- Я искренне соболезную, Алекс, - прикладывает руку к груди этот высокий худой мужчина лет пятидесяти, с таким интеллигентным лицом, украшенным очками в тонкой металлической оправе, что ему бы на канале «Культура» передачи вести об искусстве.
И то, что он замминистра спорта, кажется нелепейшим недоразумением.
Я киваю, а потом мы оба, не сговариваясь, поворачиваемся в сторону обоих Громиловых. Старший, тоже кучерявый, но с тёмным цветом волос и поблёскивающей в них сединой, даже трёт платком покрасневшие глаза. И такая искренняя скорбь на располневшем с годами лице.
Младший кладёт цветы. И оба они тоже подходят высказать соболезнования.
Стоило ли оно всё жизни человека? Стоит ли оно всё таких жертв?
Ведь смотришь вокруг - все мы одинаковые люди. Все из плоти и крови. И вроде все выглядим нормальными, адекватными, деловыми, современными. А всё так же убиваем друг друга за кусок добычи, как дикари.
С трудом сдерживаюсь, чтобы не отвернуться. Стискиваю зубы до скрежета, чтобы не плюнуть в заплывшую рожу. Все свои последние нервы, я, похоже, оставлю сегодня на этом кладбище.
К гробу подхожу попрощаться последним.
После Надежды. Вот кому хладнокровия не занимать. Она хоть и в тёмных очках, но ни трясущихся губ, ни дрожащих рук. И тонкие каблуки так прочно держат её на земле, что она ни разу не спотыкается, когда уходит и оставляет меня одного. Вот такая любовь.
- И вот такая жизнь, старина, - кладу я руку на гладкое полированное дерево. - Прости меня за все жестокие слова, что я тебе сказал. Прости и за те добрые, что не успел сказать.
