Хохлов быстро прикурил и подвинул к себе пепельницу. И наклонился к малышу. Он волновался, потому что от Растрепки сейчас зависело практически все — его, хохловская, теория не стоит выеденного яйца без Растрепки! Если малыш скажет совсем не то, что думает Хохлов, значит, конец. Нужно начинать все сначала.
— Растреп, — доверительно сказал он малышу на ухо, — ты зачем из окна пепельницу выбросил? Ты же знаешь, что пепельницами не играют, в них курят!
Шоколадные глазищи в длинных девичьих ресницах распахнулись еще шире и уставились на Хохлова.
Ох, какие глаза!.. Всем девчонкам погибель, а не глаза! У парня не должно быть таких глаз. И танцами парень заниматься не должен! Он должен быть в меру грязный, может быть, с синяком, и играть в хоккей на площадке во дворе!
— Растреп?..
Малыш слез со стула, деловито придвинул его поближе к дяде, забрался обратно, стал на колени и обеими ручками обнял Хохлова за шею.
— А ты никому не яскажешь?
— Скажу, — признался Хохлов. — Придется, милый!"
"— Да я же не посто так игал! — Горячее детское дыхание обожгло ему ухо, и Хохлов покрепче прижал его к себе, такого маленького и все-таки уже увесистого, славно пахнущего и озабоченного.
— Хорошо. Ты не играл. А зачем ты ее кинул-то?..
— Стоб никто не куил!
— Чтоб никто не курил, понятно.
— Степка сказал, кто куит, тот умьёт! Я не хочу, чтоб ты умей! Или мама чтобы умейла!
— И чтобы никто не умер от курения, ты просто выбросил пепельницу в окно, да?
Растрепка покивал. Ольга, не слышавшая ни слова, посмотрела на них.
— Вы на кухни куили! А куить вьедно!
— Я знаю, что курить вредно, мой хороший! А ты слышал, что мы разговариваем и курим, да?
Растрепка опять покивал.
— Так ведь уже поздно было!
— А я пописать посел, — объяснил Растрепка беспечно. — Я засну, а потом мне писать хочетя, и я пьесыпаюсь. Мама говоит, что я моедец! Я отучийся от пампейся!
— Ты молодец, отучился от памперса, — похвалил Хохлов. — Ты просто умница!
— А мама не будит меня югать?
— Никто тебя не будет ругать! Только ты больше пепельницами не бросайся!.
.
Он еще теснее прижал Растрепку к себе, вдыхая его запах, и Ольга спросила:
— Что?
— Все нормально, Оль! Все хорошо.
Растрепка перелез к ней на колени, и тут объявили Степкино выступление.
Зал зашумел и затих, из динамиков грянула музыка в стиле «латинос», и Ольга, перекрикивая музыку, объяснила, что танец называется «Пасодобль».
Какое странное слово, подумал Хохлов. Странное и очень красивое, как в сказке.
