Дело взял на себя аж судебный пристав из Пскова – приятный и воспитанный господин лет тридцати пяти, назвавшийся Павлом Павловичем Севастьяновым. Был он невысокого роста, с солидным брюшком и все время мучился от духоты. Севастьянов совсем не походил на тех высоких и плечистых полицейских чинов, которых мне изредка доводилось видеть в Петербурге.
«Зато, наверное, умный…» – подумала я.
Нас всех собрали в столовой. Здесь Людмила Петровна поила Севастьянова чаем и настойчиво предлагала отведать окрошки, а тот, явно не без удовольствия принимая внимание к своей персоне, рассказывал, что преступление произошло просто вопиющее и что, кем бы убийца ни оказался, он, несомненно, будет найден и получит по заслугам.
Я очень скоро соскучилась его слушать и больше смотрела в окно, где урядники, приехавшие с Севастьяновым, в отсутствие начальства прохлаждались кто во что горазд: один вышагивал у парадного крыльца, покуривая папиросу, второй, сидя на лавке у клумбы, обрывал лепестки ромашки, предаваясь, очевидно, романтическим мечтам.
Третий так и вовсе беззастенчиво «подбивал клинья», как говорят русские, к горничной Даше – причем, увы, небезуспешно: девушка охотно разговаривала с ним, улыбалась и при каждом удобном случае с большим интересом рассматривала парня. К слову сказать, он того заслуживал, потому что этот полицейский был как раз и плечистым, и высоким, и имел взлохмаченные густые волосы цвета спелой пшеницы."
"Разговаривали они никак не меньше четверти часа, после чего у Даши все же проснулась совесть, и она ушла в дом.
А вот урядник, проводив ее взглядом, повел себя странно. Он в задумчивости поднялся по ступеням веранды, сел на скамью и, достав из кармана маленький блокнот с карандашом, начал торопливо записывать что-то. По его нахмуренным бровям и решительному взгляду невозможно было догадаться, что всего минуту назад он флиртовал с хорошенькой девушкой.
Пока урядник писал, я сквозь стекло с интересом разглядывала его: и впрямь молод, лет двадцать пять, не больше. Одет он был в отличие от франтоватого Севастьянова в форменный мундир, дурно сшитый и, как следствие, дурно сидящий на нем.
Все в нем говорило, что этот парень из семьи крестьян или рабочих – не спасали даже очки, надетые, скорее всего, для солидности, потому что каждый раз, когда паренек хотел что-то рассмотреть повнимательней, он сдвигал их на кончик носа.
Однако был он очень опрятен и держался с достоинством. Наверняка лелеял надежду выбраться из своего круга, сделав карьеру.
