Не потеря, конечно, но Жаки, похоже, получал удовольствие от своего занятия, и, помнится, я позавидовал, что ему искренне наплевать на собственную работу. Он считал всю живопись сплошным надувательством и был уверен, что рано или поздно он попадет в точку и огребет кучу денег.
Так или иначе, когда я вошел в бар, Жаки махнул рукой, подзывая меня, и я заказал мартини и поведал ему о своем фиаско с заказом «Вэнити фейр». Он сочувственно выслушал меня и в отличие от Лотты не спросил, почему я не работаю для публики, что было очень гуманно с его стороны, после чего сказал, что покидает Нью-Йорк и уезжает в Европу.
Да, какой-то богач хочет несколько картин в разных стилях и за деньгами не постоит.
— Для гостиниц? — спросил я.
— Да, для частных заказчиков, — хитро усмехнулся Жаки. — Понимаешь, для яхт и домиков у моря. Тот человек, на которого я работаю, сказал, что будет представлять меня на европейском рынке, где теперь много русских миллиардеров, и им нужны картины, так что все будет по-крупному.
Я спросил, что думает обо всем этом Марк — насколько мне было известно, Марк одно время его продвигал, — но Жаки ответил:
— Нет, именно Марк меня рекомендовал.
Отчасти это его идея.
Итак, замечательно, я порадовался за него и решил, что если мне хочется кому-нибудь поплакаться, то лучше обратиться к бармену. Или даже к зеркалу.
Наполнив организм парой порций мартини, чтобы облегчить боль, я вышел из бара и прогулялся по Принс-стрит до галереи Лотты, чтобы забрать ребят, поскольку это был как раз мой день, а также чтобы сказать, что денег в этом месяце будет гораздо меньше, чем я ожидал.
От Жаки сочувствия я не дождался, но когда я показал Лотте фотографии отвергнутых картин, она сказала, что они замечательные и она уверена, что они продадутся, если я захочу. Я сказал, что хочу, что я их больше видеть не могу. Лотта испустила один из своих знаменитых вздохов, смысл которого я прекрасно понял: неразрешимый, сводящий с ума вопрос, почему я отказываюсь продавать свои работы людям, которые повесят их на стены своих домов, но готов продавать их журналам.
Это совершенно иррационально, продажа — она и в Африке продажа, но все же… наверное, все дело в том, что покупатель тоже не увидит истинный смысл картины, он скажет: «О, я обожаю Кейт Уинслет», — и купит ее как некий китч, как шутку, все равно что шелковые занавески Энди Эссхола с Мэрилин Монро,
[41]чистый ширпотреб. А далее последовала мысль, что, может быть, так оно и есть, что, может быть, я обманываю себя.
