– Пусть… Пусть он уйдет… – зло нашептывает Елизавета Антоновна.
Яну плевать на ее слова. Пока все, включая Свята, моих ошеломленных родителей и услужливый персонал, пытаются ее успокоить, он подходит прямо ко мне и загораживает творящееся безобразие.
– Все в порядке? – шепчет едва слышно, вглядываясь мне в глаза.
Когда не отвечаю, задевает пальцем мою стиснутую в кулак руку. Раз, другой… Пока я не расслабляю кисть в не до конца осознанной, но явно отчаянной надежде, что Ян прикоснется полноценно. И… Он прикасается.
Сжимая, большим пальцем поглаживает тыльную сторону моей ладони. Проносящаяся по моему телу волна безумных мурашек, словно мощный электрический разряд, оживляет мой организм.
– Ю? – выдыхает Ян также тихо.
Сначала появляется возможность набрать в пылающие легкие кислород. Затем получается кивнуть.
А потом…
Выдернув руку и спрятав ее за спину, удается прохрипеть:
– Все хорошо… Спасибо…
Нечаев сглатывает. Сжимает челюсти и, полоснув напоследок взглядом, отходит на безопасное расстояние, чтобы равнодушно наблюдать за тем, как продолжающей истерить Усмановой пытаются поставить укол.
– Мама! – прикрикивает на нее Свят. – Да что с тобой?! Опомнись, пока не оказалась на койке рядом с папой.
И тут она снова… Как заорет! Совершенно неадекватно!
Медсестры не в силах к ней подобраться. Сверкая бельем, она лупит их ногами.
Я таких сцен не то что от члена уважаемого семейства не видела. В принципе ни с чем подобным никогда не сталкивалась!"
"Поймав знак, который папа делает жестом, отсылая меня подальше, с трудом заставляю себя двигаться.
Перебирая ногами, считаю каждый шаг, пока не оказываюсь в самом конце длинного коридора. Двадцать восемь, и я прижимаюсь лбом к прохладному оконному стеклу.
Крики все еще звучат. Но дыхание мое срывается не из-за них. А из-за того, кто останавливается позади меня, обжигая своим теплом и манящий своей силой.
Задрожав, отлепляюсь от стекла. А поймав в искаженном дождевыми потоками отражении смутный, но безошибочно узнаваемый образ Яна, начинаю шумно и часто-часто дышать.
К счастью, долго эти смущающие меня саму воздушные вибрации я слышать не могу. Ведь сердце так стремительно разгоняется, что буквально за десяток секунд оглушает. Единственным звуком, который мог бы соревноваться с этим грохотом, является связанный с ним и в то же время будто обособленный от него сейчас тарабанящий стук пульса.
Под ложечкой возникает сосущее ощущение. До тошноты. Но и эти реакции затмевает трепет в животе.
