– Нет… Не нашла…
– Точно?
Зачем он переспрашивает?
Грызу губы изнутри, пока не появляется вкус металла.
– Точно.
Усманов тяжело вздыхает.
И горько изрекает:
– У тебя на руках кровь.
***Два часа спустя я, выплакав все слезы, пишу Яну сообщение.
Юния Филатова: Нам нужно поговорить. Срочно.
Он не отвечает, но я не сдаюсь.
У меня продолжается тихая истерика, а это гораздо страшнее рыданий. Содрогается все мое тело. Выкручивает каждый нерв. И в груди такая боль, что впору сорваться на настоящий вопль.
Юния Филатова: Знаю, уже очень поздно.
Но это важно.
Юния Филатова: Ты можешь прийти на нашу старую футбольную площадку?
Юния Филатова: Пожалуйста.
Юния Филатова: Я должна тебе кое-что сказать.
Юния Филатова: Пожалуйста.
И все равно тишина.
Доведенная до отчаяния, решаюсь позвонить по видеозвонку в мессенджере. Там такая противная мелодия, что его точно разбудит.
Вызов принимают. Но это не Ян.
Моргая, отрывисто втягиваю воздух.
– Ну чего тебе, ангелок? – раздраженно толкает Кира.
А я разглядываю в полумраке незнакомой спальни ее едва прикрытое простыней тело и слова сказать не могу.
Пока не хлопает какая-то дверь, и в камеру не врывается полуголый Ян. На нем полотенце. Кроме него, о том, что он только вышел из душа, свидетельствуют его мокрые волосы.
– Дай сюда телефон, блядь, – гремит приглушенно, но крайне сердито. Вопрос мне уже мягче выдает, но отголоски той злости еще горят и в нем: – Что-то случилось?
Хмурое лицо Нечаева попадает в камеру примерно наполовину. Он как будто не хочет себя снимать.
Но тем самым, пока выходит в другую комнату, предоставляет мне полный обзор на валяющуюся посреди разобранной кровати Киру.
Господи… Он снова ее целовал.
И не только целовал…
– Что случилось, Ю?
– Ничего!
Я выхожу на новый уровень боли, о существовании которого даже не подозревала. Выжигает внутри так адски, что находятся тут же и свежие слезы.
– Что значит ничего? Ты же зачем-то звонишь? Писала что-то… – наклоняясь, просматривает сообщения, за которые мне сейчас безбожно стыдно.
– Могу прийти. Выходи.
– Нет… – выпаливаю, продолжая гореть и задыхаться. – Я не выйду. Теперь не выйду. Больше не надо. Уже неважно. Нечего говорить.
Замолкаю.
И он не говорит ни слова. Только вот... Перемещается в кресле, смотрит с таким напряжением, что, кажется, эти волны тока с гудением через экран проходят. Я всхлипываю, но отбить видеозвонок не могу. С какой-то разрушительной тоской ловлю в фокус ту часть лица Яна, которую улавливает камера.
