Махом там до генерала дорастёшь! Разведчик, блин, волкодав хренов! Несёт, как от сивушной бочки!
Краснота на лице у Воронцова сменилась на бледность, и он просипел еле слышно:
— Есть, сменить поручика Жалейкина на южной заставе, господин бригадир. Виноват! Не нужно меня к Зубову в свиту. Полк егерский — моя жизнь, ваше высокородие. Простите…
— Свободен! — рявкнул Егоров, и Воронцов вылетел уже опять пунцовый из комнаты."
"Со вторым устным приглашением пожаловал через две недели сам обер-егермейстер, Иван Сергеевич.
Отказать Лёшка ему не смог и промёрз на охоте как собака. Она же не задалась. Добыли какого-то одного зачуханного беляка и упустили трёх. Платоша был вне себя из-за неудачи, но к егерям никаких вопросов у него не было. Только уже вечером, при въезде в город, глядя внимательно на Алексея, он с печальным вздохом попросил его не обижаться и более в таких мероприятиях не участвовать.
Пришлось делать скорбное лицо и соглашаться.
Третья записка была написана в привычном стиле. Только не было приглашения участвовать в охоте самому бригадиру, зато стояла просьба откомандировать старшим егерского конвоя поручика Воронцова.
Ответ был выдержан в стиле первого, за небольшим изменением: «Наличие Воронцова нежелательно». Другому такой ответ посчитали бы за хамство со всеми вытекающими. Почувствовав, что «перегибает», Егоров вызвал с заставы поручика и приказал ему возглавить конвой. Просьбу оставить его в карауле отмёл и подавил взгляд молодого офицера своим тяжёлым, командирским.
Охота была неплоха. Добыли матёрого кабана, но тот успел разорвать клыками двух самых любимых борзых Зубова. Горе фаворита было безмерным, он приказал похоронить их с почестями, под барабанный бой, а по свите пошли слушки, что его ведь предупреждали не брать на охоту поручика Воронцова. Не послушал…
«Докатился, я теперь за придворного оракула», — думал в раздражении Лешка, топая в сторону Семёновского плаца. У одной из занимаемых полком казарм стояла шикарная карета. Завидев бригадира, из неё выскочил одетый в соболью шубу придворный егермейстер.
— Алексей Петрович, — масляно улыбаясь, заворковал он, — Платон Александрович вам привет шлёт. И испрашивает про охоту, — прошептал он, оглядываясь по сторонам.
«Какая дичь, — думал в раздражении Лешка, рассматривая вельможу. — Как-то мне с этого омута надо бы выбираться».
Делать было нечего, и он, почёсывая ноющий на груди рубец, ляпнул первое, что взбрело ему на ум:
— Три дня охоты не будет.
