Что ее хитрое личико с узкими и черными, как южная ночь, глазами, короткие и жесткие мелкие кудряшки, огромный яркий рот и ноги, которые она завязывала узлом, сидя на стуле, сводят с ума быстрее и надежнее, чем холодная красота ее приятельниц. Она была какой-то иноземной, эта Лелька. Ни грамма от советской студентки, ни молекулы от девочки из недалекой Калуги. Он просто потерял голову. А Лелька, кудрявая стерва, бросила его через пять месяцев. Бросила и выскочила замуж за своего крутого. Тот развелся с немолодой красавицей женой, оставил двоих прелестных деток – и с Лелькой в загс, иначе она была «несогласная».
Городецкий тогда запил, и Васька Комаров по прозвищу Комар увез его «в глушь, в Саратов». На рыбалку. Рыбаки из них были, конечно, те еще, и пить они продолжали, но уже как-то повеселей, без душевного надрыва. И девок каких-то местных подцепили. Как же! Герои из самой Москвы! Будущие гении! Васька тогда ему здорово помог.
Потом, спустя лет восемь, они с Васькой… В общем, дурацкая история.
Он, Городецкий, считал, что виноваты оба и поровну. Васька тогда бухал и, словно нарочно, портил себе репутацию. Суть «драмы», так Васька называл разрыв с лучшим другом, была проста. Появился сценарий. Сценарист, простой парень из глубинки, первой же работой заявил себя как настоящий гений. Одному режиссеру тогда повезло: его папа постарался, и сценарий простака попал к нему. И сразу, в один момент, сынок попал в точку. Сынок попал в обойму и навеки стал считаться великим.
Городецкому удалось прочитать новое творение сценариста-гения. И он потерял сон и покой. Было ясно: это гарантированный успех, прорыв, бомба. Короче, режиссерское счастье. Такое редкое и такое зыбкое.
У Комара тогда было все как-то не очень. Во всех смыслах. И денег не было, и последняя работа не удалась, и жена Оксанка мозг выносила. И дочка родилась с серьезными проблемами.
В общем, сценарий у главного редактора Городецкий выпросил без особого труда.
Тут объявился Васька – и сразу в ноги.
– Отдай, Илюха! Христом богом! Бабок нет, Оксанка достала, Маришку надо лечить.
И канючил, и умолял, и унижался. На колени встал. Да бухой был, понятное дело. И все же Васька был гордый, хлеба горбушку не попросит, а тут…
Он, Илья, сидел в кресле и морщился:
– Хватит, Вась! Хорош! Ну, что ты, ей-богу!
Поднимал его с колен, а тот снова падал. Ужас, в общем. Потом пошли на кухню, выпили коньяка, успокоились.
