Он удивленно вскинул брови и все про нее понял. Все, что она так тщательно и умело скрывала. Все, что совсем не бросалось в глаза. Все, чего она всегда так стеснялась. Своего одиночества. Неопытности. Страхов. Предательства и обмана. Она ведь такая сильная, ловкая, смелая. Ей все непочем. И все по плечу. И никто не нужен – сами с усами! Нужен, девочка, нужен. И вот я рядом. Рядом с тобой. И все будет не страшно. Потому что, когда кто-то рядом, многое совсем не страшно. Или не так страшно. Все-таки я, уж прости, многое знаю.
И про многое. И кое-что умею, надеюсь, по крайней мере. Уж ты мне поверь! Поверишь? Да? А не врешь? Ну, значит, все будет хорошо! Обещаю!
Все это не прозвучало. Все это было сказано глазами. И она ему тут же поверила. Моментально! И острый, колючий комок из горла исчез, как не было.
И следовало заняться делами.
Они вошли в дом. Она поставила чайник, стала разбирать вокзальные кульки и рассказывать, что произошло. И про больницу, врача Веру Матвеевну, палату с марлевыми крахмальными шторками…
Он слушал внимательно, кивал, переспрашивал и чистил клубнику.
В красную пластиковую мисочку, которую она поставила перед ним. В общем, обычное дело. Обычная жизнь. «И ничего нет прекрасней», – грустно подумал он.
В машине он кинул на нее смущенный взгляд.
– А если на «ты», госпожа Левкова? Вас не обидит? И будет проще как-то.
Она покраснела и пожала плечом:
– Наверное, нет. Только не знаю, будет ли проще.
Потом в больнице они беседовали с Верой Матвеевной, которая, узнав его, растерялась, заохала и созвала коллектив посмотреть «на известного человека, какая честь!».
Он очень смутился и страшно обрадовался. И боялся поднять на Анну глаза. Она долго сидела в палате, кормила отца клубникой, а он курил во дворике и читал старую газету, найденную на крыльце.
Вышла она не скоро, усталая, но успокоенная. Заехали в поселок – оба проголодались страшно. Зашли в кафе и заказали кучу еды.
– Все помню, – сказал он. – Ты прожорлива до безобразия. И потом, еда ведь сближает? Твои слова?
Она смутилась.
– Хорошая память!
И, чуть покраснев, проговорила:
– А вот насчет «сближает»… Кажется, это уже пройденный этап? Или я не права?
Он, тоже смущаясь, кивнул и положил ей в тарелку салат.
– Права. Ешь. Правильная моя…
Она ничего не ответила. Вздрогнула и подняла на него глаза.
Они смотрели друг на друга внимательно и недолго. Он первый отвел взгляд и прикрикнул:
– Ешь! Остынет!
– Салат? – спросила она.
И оба облегченно рассмеялись.
