Потом она поняла, что глаза у нее завязаны, а в первый момент закричала от страха, решив, что ослепла.
А затем… он перестал петь, и она услышала его спокойный, почти бархатный голос, от которого подкосились бы колени… если бы она могла чувствовать их.
— Ты всегда была слишком громкой, Марина. Веди себя потише.
Это были первые слова, которые она от него услышала, но мурашки по телу от них появлялись даже сейчас при воспоминании. Тогда в клубе. Вот что было странным — он не сказал ей ни слова. Только когда она громко смеялась, пока он вел ее в сторону леса, закрыл ей рот ладонью, и она услышала его шепот ""тсссс, не шуми"".
Теперь-то она знала, что это была угроза, но тогда не смогла понять этого. Выпивка в огромных количествах окончательно отключила ей мозги.
Еще сбивало с толку ощущение, что она его знает. Он достаточно ясно дал ей это понять. Она кричала, задавала вопросы, но больной ублюдок больше ничего не произнес. Он, похоже, просто молча слушал, хотя девушка не могла быть уверена — музыка мешала понять, что делает этот псих.
— Скажи ""я лживая сука"".
И она говорила. Она бы сказала, что угодно, если бы он приказал. Лишь бы не мучил. Лишь бы выбраться отсюда живой. Она орала эти слова, она рыдала их, пытаясь угодить своему мучителю.
* * *Неровные буквы, наверняка выведенные кровью девушки, чей труп ""сидел"" на полу, прислонившись к стене. На подоле замызганного платья лежал ее собственный язык. Она смотрела на Петровича застывшим взглядом, и ее зашитый окровавленный рот, словно зловеще улыбался красными шерстяными нитками, заставляя участкового покрываться каплями холодного пота и с ужасом понимать, что между словами на стене и этими увечьями есть связь.
А значит, был мотив.
* * *Марина долго думала о том, как все это с ней случилось. Перебирала события того дня минута за минутой, размышляя, чем и кого могла спровоцировать на этот кошмар без конца и края, на этот затяжной персональный ад, и не могла понять. Ее голова была слишком тяжелой от этих мыслей и от боли, сковавшей все тело, от унижения, которое разрывало изнутри волнами панического ужаса и жалости к себе.
Связанные руки давно затекли, и теперь девушке казалось, что она вообще не чувствует кисти и пальцы. И еще эта музыка, которая не прекращалась ни на минуту. Вбивалась в поры кожи надоедливыми зловещими аккордами. Монотонно, как капли воды, била по мозгам и по натянутым нервам. От нее закладывало уши, и, хотя она была очень тихой, в висках стучало болью на каждом припеве.
