И именно поэтому я лишь кивнула головой, зажмурившись на мгновение и тихо, почти неслышно выдохнула:
— Но… Что ты…
— Мы к тебе приехали, — Потапов снова улыбнулся, неловко и смешно. А ещё так внезапно и искренне, что я вздрогнула от неожиданности и зависла. Кляла себя и всё равно по старой привычке залипала на чёртовы ямочки на его щеках, тёмные ресницы и лукавый блеск в глазах. И можно сто, тысячи раз говорить себе, что это всё — прошлое, но…
— Мы? — я всё же смогла сосредоточиться на его словах и сделала шаг назад, пытаясь понять, о чём он говорит.
— Ага, мы, — Максим снова улыбнулся и отступил в сторону, давай мне увидеть что-то, спрятанное за его ногами. Лёгкие разорвал судорожный, громкий вздох и я задохнулась от переполнявших меня эмоций и чувств, увидев ИХ.
— Ма! Чал!
Зажав рот рукой, я давила срывающиеся с губ всхлипы, не замечая, как по щекам снова катятся слёзы. Моё сердце бухало так отчаянно где-то в горле, что становилось трудно дышать. И, не выдержав, я медленно опустилась на колени.
Живот обожгло яркой вспышкой боли, противно заныли стянувшие кожу швы, но я не обратила на это никакого внимания.
Я подалась вперёд, протягивая руки к двум счастливо смеющимся карапузам, рванувшим ко мне по-пластунски. Они ползли ко мне неуклюже и так смешно, что я не могла не улыбаться в ответ. Мне хотелось плакать и смеяться от облегчения, протягивая к ним руки. Потому что они выглядели счастливыми, довольными жизнью и…
Любимыми. Это чувствовалось в аккуратном жесте поддержки, которым Потапов страховал мелких.
В их опрятной одежде и в том, что дети, сами того не ведая, тянулись к нему на уровне инстинктов, хватались тонкими пальцами за его ладонь. И это говорило больше, намного больше, чем любые слова, любые широкие жесты. Ну, мне так точно.
Особенно мне."
"Всё это я отметила краем сознания, поймав своё самое главное сокровище и прижав к груди. Я целовала их в лоб, зарывалась носом в светлые волосы на макушке и дышала, дышала родным, любимым запахом и не могла надышаться.
Я втягивала в себя этот нежный, так знакомый аромат, разбавленный терпким, мужским парфюмом и чувствовала, как проклятая пустота внутри медленно, но верно исчезает. Как вытесняют её внезапное, всепоглощающее облегчение и искренняя радость от встречи. И плевать мне было, как это выглядело со стороны. Плевать.
Это я, это мои дети. И никто уже не сможет отобрать их у меня, у нас. Никто.
— Спасибо, — я хрипло вздохнула, вспомнив, наконец, о том, мы здесь не одни.
