Сейчас эти непокорные капризные мячи лежали смирно, ожидали, пока их покачают в мозолистых ладонях.
Сердце галопировало под мякотью, но лицо онемело и было спокойным, сосредоточенным.
Минуту длился безмолвный диалог. Наконец Болд смилостивился и поступил, как надо было обоим.
Груди мотались по взопревшему телу, раненая стопа подрагивала. Каждый удар чресел встречался восторженным выдохом.
«Волшебный, – думала она, почти плача от нежности, – большой, родной, волшебный».
Болд стал темным пятном, он двигался над ней, в ней, и она сжимала его бока и потом кричала.
Закончив, он встал, кряхтя. Она лежала, растрепанная, мокрая, со смесью удивления и мечтательности трогала свою грудь, будто та отросла минуту назад и нуждалась в изучении.
– Я снова голодна, – тоном провинившегося ребенка сказала Алена.
Болд обвел ее поблекшим взглядом, побрел, пьяно покачиваясь к выходу. Голый, ссутулившийся.
И ушел из грота.
Она звала, умоляла и плакала."
"Да, ее порыв был дурным, аморальным, но они вместе поддались ему, он тоже хотел – еще как хотел!
Почему же он наказывает ее, последний мужчина на земле, последний под злобным небом?
Или это не кара?
Может, ему стало плохо? Может, он выбрался из убежища, чтобы умереть, и его труп лежит в ручье, омываемый чистыми струями?
Может, червь нашел способ выманить его, пригласил, как Крысолов из сказки, и мужчина не сумел противиться назойливой дудочке?
Где же ты, Жан?
Она сорвала голос.
Слезы иссякли. Всматриваясь в горловину, она начала подниматься – медленно, хватаясь за стену.
Выпрямилась, опираясь об уступы, на одной ноге запрыгала к свету. От страха по бедрам потекло горячее.
«Одним глазком! И сразу назад».
Буря прекратилась. Солнце проклевало серый занавес и грело скалы. Алена замерла на краю грота.
Она таращилась в пустоту, периферийным зрением выискивая олгой-хорхоя. Никакого гротескного силуэта там, где утром сторожил червь. Осмелев, она покосилась на барханы. Тварь ушла, но надолго ли?
Словно паучьи лапки мерзко закопошились под сердцем.
Хрустнула шея, когда Алена резко обернулась к лагерю. Шквал занес его песком, выстроил баррикады, но отрытый грузовик стоял на выезде из лощины. Слезинка скатилась по чумазой щеке женщины.
Она смотрела на песчаный бугор и понимала, что две ночи назад приняла его за огромного червя. Что, убегая в буране, даже не подумала о научном объяснении происходящего.
Не изучила раны Богдана. Не проверила, стоит ли кто-нибудь в данный момент на выступе слева.
