Бросил развлечение, узрев в брюхастом облаке анфас Одоевцева, своего бывшего коллеги.
Пропал Одоевцев, а Богдан занял его место на кафедре…
Перед сном он похвастался припрятанной зубной пластиной.
– Гляди! Акулья. А теперь, Изотова, вопрос, – он назвал ее девичью фамилию. – Откуда акулий зуб? Моря здесь не было никогда.
– Меловые акулы обитали в пресноводных бассейнах, – отчеканила она.
– Браво! – он зааплодировал. – Ты заслужила пятерку и маленький поцелуй.
Снова она отшатнулась. Ошпарила брезгливостью.
– Я устала.
– Да в чем я провинился, Ален? Зачем ты со мной так?
– Ты знаешь.
– Не знаю!
Жена отвернулась к трепещущей холстине палатки.
– Из-за Одоевцева, да?
Она молчала. В мыслях тощий, аки глиста, Натан Одоевцев протирал линзы круглых очков и скрежетал:
– Вам, Богдан, в Монголию путь заказан. Вы если закладывать за воротник не перестанете, вовсе окажетесь без работы.
«Сволочь, – цедил про себя Богдан, – ты ребенка не терял, не видел, как из любимой жены кровь хлещет, нет у тебя жены, Натан Аркадьевич, и плакать никто о тебе не будет».
Одоевцев – редкость для палеонтологов! – верил в Бога и носил на шнурке крестик. Копая на Поволжье, упорно нарекал город Чапаевск прежним вражьим именем – Троцк. И квартира его была забита подозрительными книжонками.
– Ты донос подписал, – сказала Алена.
Плохо сказала, словно вынесла приговор. Богдан взвился:
– А мог ли не подписать, ответь?
Что ей этот Одоевцев? Она же презирала его при жизни! Слова доброго о нем не сказала! А кажется, что одна загогулина под честным докладом для нее страшнее обоих выкидышей!
– Мог бы, – буркнула Алена и затихла в гнезде.
Ветер выл и трещал.
Во сне Богдан шагал по бесконечной тропинке, мощенной панцирями вымерших черепах, а по бокам в клубящемся мраке ползли громадные туши и иногда вспыхивали электрические разряды.
Попрощавшись с Александровыми, Болд взял курс на север. Лошадь беспокойно озиралась, пряла ушами.
– Чувствуешь, чувствуешь, девочка, – бормотал монгол и трогал висящие на бедре ножны.
Сердце отплясывало в груди. Мнилось, что барханы преследуют его, лишь зазевайся – перемещаются по желтому полю.
Он не сказал ученым всей правды. Правда – она такова, что брякни ее, и будет обсмеяна, а как только потемнеет, обретет правда плоть и клыки и вопьется в глотку.
Его отец, выпив, часто говорил об олгой-хорхоях. Звал их кратко: Ужас. Ужас жил в отцовских историях, оттуда переселился в сны маленького Жанчивдворжийна.
