— Недоброе, Лена, недоброе, вот твои дела на весь день, справишься? — подталкиваю близнецов к ней, хотя те пятками упираются в пол.
Женщина растерянно открывает-закрывает рот, вопросительно переводя взгляд с мальчишек на меня.
— Да-да, конечно, — наконец, дает согласие.
Я же облегченно выдыхаю, расслабляя галстук.
— Благодарю, — иду в сторону своего кабинета, затем говорю: — Когда придет моя свояченица Ева Стоцкая, сразу же ее ко мне в кабинет! Распорядись, чтобы внизу безоговорочно ее пропустили.
Не забудь!
— Хорошо, Давид Эльдарович.
Захлопываю за собой дверь, не слыша ее слов. Выдыхаю и сажусь на свое кресло. Настроение совершенно нерабочее. Всё время поглядываю на часы, сижу как на иголках, распаляя свою злость в огонь гнева. И когда раздается стук в дверь, я уже на пределе. Вот он, момент ИКС!
Ева появляется на пороге с каменным выражением лица, но в глазах я отчетливо читаю страх. Она делает шаг вперед, закрывает за собой дверь. И не потому, что кто-то может услышать, а скорее из желания чем-то занять руки.
— Явилась, — язвлю, резко встаю с кресла и огибаю стол.
И когда она оборачивается, то отшатывается, не ожидая увидеть меня прямо перед собой.
— Ты звал, — хрипит, затем прокашливается, обхватывает ладонью шею.
И поза у нее такая беззащитная, что заставляет мою выдержку расплавляться, течь, пока я не встряхиваю голову. Стоп, Давид, держи себя в руках. Хватаю ее за локоть и притискиваю ближе.
— Ты обманула меня, Ева, — цежу, со свистом выдыхая воздух сквозь зубы.
— Сказала, что сделала аборт, а сама…
Многозначительно и угрожающе нависаю над девчонкой, подавляя ее своей фактурой. И это действует, но не так, как я того хотел. Вместо испуга она лишь гордо вздергивает подбородок и упрямо поджимает губы.
— Не твое дело, Давид, — злится, но не отрицает, уже хорошо, прогресс. — Ты оплатил аборт и получил то, что хотел.
Стискиваю кулаки, злясь от ее намека на товарно-денежные отношения.
Уж кто бы говорил. Лицемерка чертова.
— Это мои дети, Ева, а ты посмела всучить им чужого мужика! — встряхиваю ее за плечи, практически рычу.
— Олег — хороший отец, — сама своим словам не верит, вон как голос ломается. — Во всяком случае, лучше, чем ты.
И слова ее больно бьют по моему самолюбию, разрывая терпение в клочья.
— Ты этого не знаешь, Ева, — говорю ей с яростью в лицо, а затем хмыкаю: — Вопрос в другом.
