Я должна быть сильной и холодной, как айсберг. Давид протягивает ладонь, и я замираю в ожидании его ласки, не знаю, что он предпримет, а он просто берет мои волосы за самый кончик и перебирает их на ощупь.
— Ты плохо выглядишь, Ева. Болеешь?
Задыхаюсь от его вопроса, он мне кажется оскорбительным, да что он себе позволяет? Разве бывает унижение хуже? Ловлю губами воздух, хватаюсь ладонями за горло. Корю себя. Боже, что я за дура? А чего ты ожидала от него, Ева? Ласки? Не будь такой наивной!
Но тело и разум предательски молчат.
Даже себе боюсь признаться, что от его присутствия внутри всё затрепетало, как в прошлом, когда была глупой и наивной, а молодой красивый парень с залихватской улыбкой очаровал меня и мигом затащил в постель…
Скидываю его руку, тряхнув головой и стиснув зубы.
— Своей жене устроил выволочку, что она ребенка тебе не рожает, а теперь решил построить чужую жену? Кто тебе такое право дал, Давид?
Он молчит, только кривится, словно от зубной боли. Смотрит на меня таким взглядом, будто я — страшила и грязь под его ногами.
И почему мне так больно? Переболела ведь, переросла…
— Раз такое дело, — хватает с силой мое лицо рукой, а затем держит пальцами за подбородок, сминая мои щеки жесткими пальцами, — не будешь ведь против ДНК-теста? Тебе же нечего скрывать?
Хватаюсь за его пальцы рукой, пытаюсь избавиться от захвата, отцепить руку Давида от своего лица, но он давит сильнее, не отпускает, явно оставляя синяки. И мне ничего не остается, кроме как слабо елозить по его твердым пальцам своими.
— Какой же ты мерзкий! — выплевываю ему это в лицо. — Ради денег готов на всё, да? Впрочем, неудивительно. Ты достоин моей «дорогой» семейки. Даже использовать детей не гнушаетесь, твари!
Уголок его губ дергается, словно ему смешно от моей реакции. Будто он знает обо мне что-то такое же мерзкое и противное.
— Молчала бы уж, чертова моралистка, — тихим голосом тянет, оттого это звучит даже еще более опасным и угрожающим. — За тобой ведь тоже грешки водятся. Аборт, например.
Это ведь грех, ты не знала?
Только открываю было рот, чтобы опровергнуть его слова, но в последний момент осекаюсь. Прищуриваю глаза, до меня доходит, какой он хитрый жук. Надо же, почти поймал меня на слове.
— Или ты его не делала, дорогая? — улыбается.
— Делала. Значит, мы оба совершили грех, — сквозь зубы парирую. — И место нам в аду!
Зло цежу, выплескивая боль яростью. Он смотрит на меня долгим взглядом. Черные глаза будто прожигают во мне дыру. Молчит.
