Не оставалось ничего, что можно было бы сделать или что-то изменить. Все закончилось.
Из спальни родителей до нее донесся запах болезни и крови; он был ей хорошо знаком по работе во Франции. В комнате было так жарко, так душно, что перехватывало дыхание. Тихо, словно она могла разбудить спящую, Фрэнсис вошла в комнату. Ее встретил сумеречный свет. Горел лишь небольшой ночник с темно-зеленым шелковым абажуром, и на комоде, напротив кровати, были зажжены свечи в позолоченном трикирии, который Морин всегда особенно любила.
У изножия кровати обозначилась худая фигура Виктории, которая со сложенными руками смотрела на мать.
Фрэнсис отпрянула назад. Она думала, что находится здесь одна.
Услышав шаги, Виктория повернула голову. Ее глаза покраснели и опухли от слез.
— Ах, Фрэнсис! — воскликнула она. Казалось, что в эту минуту Виктория была не особенно удивлена неожиданному появлению сестры.
Фрэнсис медленно приблизилась, пристально глядя на кровать. Аделина не только убрала окровавленные простыни, но и сменила пододеяльник и наволочку.
Морин лежала в чистом белоснежном белье. Одеяло доходило до рук, которые были аккуратно сложены и лежали поверх него. Единственным украшением на ней было обручальное кольцо. Красивые длинные волосы были заплетены в косу, лежавшую на плече.
Девичья прическа, сложенные руки, белая постель лишь на первый взгляд производили впечатление умиротворенности, которое было обманчивым — достаточно посмотреть на лицо умершей: это, должно быть, была долгая борьба и тяжелый уход.
Смерть не смогла стереть с лица Морин следы страха и боли. От носа к уголкам рта пробежали две резкие линии, которых раньше не было. Казалось, что Морин слегка сдвинула брови, потому что над ее носом пролегла складка, придававшая лицу непривычно строгое и одновременно страдальческое выражение. Фрэнсис никогда раньше не видела свою мать такой. Морин всегда была для нее воплощением радости и веселого нрава. Ее лицо всегда сияло. Она часто чему-то улыбалась или тихонько напевала. Даже если ругалась со своими детьми, что случалось достаточно редко, она не могла сердиться на полном серьезе.
Поэтому дети никогда не воспринимали всерьез ее упреки; да и как это возможно, если человек при этом тебе подмигивает?
Но сейчас…
Фрэнсис подумала: «Как она, должно быть, страдала! Что сделала смерть с ее лицом!»
— Мама, — прошептала она.
Виктория дрожала всем телом.
— В конце мы уже думали, чтобы все скорее закончилось, — сказала она, беззвучно всхлипывая.
